Вечер в доме Савельевых всегда пах чем-то уютным: корицей, свежезаваренным чаем и типографской краской — старшая дочь, Алиса, вечно обкладывалась чертежами. Катерина, хозяйка дома, смотрела на своих взрослых детей и чувствовала тихую гордость. Пятнадцать лет назад, когда за ее мужем Виктором закрылась дверь, ей казалось, что мир схлопнулся до размеров тесной хрущевки. Трое детей: пятилетняя Алиса и четырехлетние близнецы Мишка и Гришка. И пустота в кошельке.
Сегодня Алисе было двадцать, она заканчивала архитектурный. Близнецы — рослые, плечистые — возились в прихожей с велосипедными цепями. Жизнь была налажена, выстрадана и прозрачна.
Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал тишину.
— Кто там? — громко спросила Алиса, вытирая руки от карандашной пыли.
— Это папа. Открывайте, родные мои. Я вернулся, — глухой, надтреснутый голос за дверью заставил Катерину застыть с чайником в руках. Кипяток плеснул на скатерть, но она не заметила.
Алиса медленно повернула замок. На пороге стоял человек, в котором лишь с трудом угадывался тот статный, пахнущий дорогим парфюмом Виктор. Мужчина в поношенной куртке сидел в инвалидном кресле. Лицо его осунулось, обросло неопрятной щетиной, а в глазах вместо прежней самоуверенности горел лихорадочный, неприятный блеск.
— Папа? — Алиса скрестила руки на груди, преграждая путь. — Тот дядя, который уехал, когда мне было пять лет, и ни разу не прислал даже открытки? Который забыл, как нас зовут?
Виктор поморщился, словно от зубной боли, и попытался въехать в коридор, толкая колеса руками.
— Не надо иронии, дочка. Я ваш отец, я вас породил. Кровь — не водица. Теперь я болен, мне нужен уход. По закону вы обязаны меня содержать. Семейный кодекс, почитай на досуге.
Он бесцеремонно оглядел прихожую, оценивая ремонт и новую мебель.
— Где мать? Пусть готовит комнату, я теперь буду жить с вами. Совесть надо иметь, отца на улице не бросают! Я инвалид второй группы, и мне полагаются алименты от каждого из вас.
Катерина вышла в коридор. Она выглядела спокойной, только белеющие костяшки пальцев выдавали ее состояние.
— Здравствуй, Витя.
— Катя! — он попытался изобразить подобие улыбки. — Видишь, как судьба распорядилась? Столица меня выпила и выплюнула. Авария, суды... всё забрали. Но у меня же есть семья, верно? Вы обязаны по закону.
В памяти Катерины всплыл тот день пятнадцатилетней давности. Виктор паковал чемоданы из крокодиловой кожи.
— Пойми, Катя, здесь я задохнусь, — говорил он, не глядя ей в глаза. — В Москве меня ждет место в холдинге. Я поднимусь и заберу вас.
Она верила. Месяц, два, полгода. А потом пришло короткое письмо: «Встретил другую. Она соответствует моему новому статусу. На алименты не подавай — официально я безработный, ничего не получишь. Начинаю новую жизнь».
И он начал. Соцсети (тогда еще только набиравшие популярность) изредка приносили фотографии: Виктор на яхте, Виктор на презентации, Виктор в объятиях длинноногой блондинки. А Катерина в это время работала на трех работах, разрываясь между детским садом и ночными сменами в типографии. Она помнила, как плакал Мишка, когда у него порвались единственные сапоги, и как Алиса втайне от матери рисовала «папу» на обоях за шкафом, надеясь, что рисунок оживет.
— По закону? — подал голос Михаил, выходя из тени коридора. Он был на голову выше отца, даже если бы тот стоял. — Ты вспомнил про закон, когда у тебя ноги отказали? А когда мы макароны без масла три года ели, ты про какой закон помнил?
— Ты не смей так с отцом! — гаркнул Виктор, и в его голосе прорезались прежние властные нотки. — Я дал вам жизнь! Если бы не мои гены, вы бы сейчас в канаве валялись. А ну, посторонись, я в свою квартиру заезжаю.
— Квартира оформлена на меня и детей, Витя, — тихо сказала Катерина. — Ты выписался отсюда сам пятнадцать лет назад, чтобы получить служебное жилье в Москве. Здесь тебе ничего не принадлежит.
Виктор осекся, его лицо пошло пятнами.
— Ах так? Значит, по-плохому? Завтра же исковое заявление будет в суде. Алименты на содержание нетрудоспособного родителя. Я узнавал, вы все работаете или учитесь на бюджете. Вы будете отдавать мне половину своих доходов. Я поселюсь в хостеле за углом и буду выжимать из вас каждую копейку, пока не сгниете от жадности!
Он резко развернул кресло и, едва не сбив вазу с тумбочки, выкатился в подъезд. Дверь захлопнулась с тяжелым вздохом.
В квартире воцарилась тишина. Алиса опустилась на пуфик, закрыв лицо руками. Гришка, молчавший всё это время, подошел к матери и обнял ее за плечи.
— Мам, он правда может это сделать? Обобрать нас через суд?
Катерина посмотрела на закрытую дверь. В груди вместо привычной боли зашевелилось что-то холодное и острое. Она слишком долго была жертвой.
— Юридически — может, — ответила она. — Но у каждой медали есть две стороны. И если он хочет войны по закону, он ее получит.
Она подошла к телефону и набрала номер, который хранила в записной книжке десять лет. Номер адвоката, который когда-то занимался делами их старой типографии.
— Алло, Борис Михайлович? Нам нужна консультация. К нам вернулся «герой-орденоносец». Да... на колесах и с претензиями.
Ночь после визита Виктора прошла в тяжелом оцепенении. Катерина не сомкнула глаз, вслушиваясь в тишину квартиры, которая еще вчера казалась крепостью, а сегодня — мишенью. Утром в маленькой кухне собрался «военный совет». Борис Михайлович, адвокат с лицом уставшего бульдога и цепким взглядом, разложил на кухонном столе папки.
— Ситуация, Катя, неоднозначная, — начал он, прихлебывая крепкий кофе. — Статья 87 Семейного кодекса гласит: трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать своих нетрудоспособных родителей, нуждающихся в помощи. У него инвалидность, у вас — доходы. На первый взгляд, закон на его стороне.
— Но он же не платил ни копейки! — взорвался Мишка, сжимая кулаки. — Он бросил нас! Разве это не освобождает от обязательств?
Борис Михайлович вздохнул.
— Освобождает, если мы докажем, что он уклонялся от выполнения родительских обязанностей. Но вот в чем закавыка: Катя, ты ведь не подавала на алименты официально?
Катерина опустила голову.
— Нет. Сначала надеялась на его совесть. А потом... потом он прислал то письмо. Сказал, что спрячет все доходы, что я только время потеряю и детей опозорю судами. Я была гордая. Думала, справлюсь сама.
— Гордость в юриспруденции — дорогое удовольствие, — констатировал адвокат. — Раз нет судебного решения об алиментах, значит, нет и факта злостного уклонения. Для суда он — просто отец, который «помогал по мере сил» или «не имел возможности».
Алиса, до этого молча рисовавшая что-то в блокноте, вдруг подняла глаза:
— А если копнуть глубже? Он сказал, что Москва его «выпила и выплюнула». Но такие люди, как папа, не уходят в тишину просто так. Он был карьеристом, он зубами вгрызался в возможности. Что произошло на самом деле?
Борис Михайлович хитро прищурился.
— А вот это, деточка, правильный вопрос. Я вчера вечером навел справки через старых знакомых в столице. И картина вырисовывается весьма любопытная.
Виктор действительно взлетел высоко. К десятилетию своего отъезда он занимал пост вице-президента в крупной логистической компании. Его новая жена, Элеонора, была дочерью генерального директора. Жизнь в пентхаусе, закрытые клубы, дорогие иномарки. О детях из «прошлой жизни» он не просто забыл — он стер их, как ластиком. В его официальной биографии значилось: «Холост, детей нет».
— Понимаете? — Борис постучал пальцем по столу. — Он лгал всем. Даже своей новой семье. Но полтора года назад карточный домик рухнул. Виктор ввязался в рискованную аферу с поставками, решив «кинуть» своего тестя и партнеров. Он хотел всё и сразу. Но тесть оказался умнее.
Выяснилось, что авария, в которой Виктор потерял возможность ходить, была не совсем случайной. Скользкая дорога, отказавшие тормоза... Но главное не это. После аварии выяснилось, что Виктор заложил всё имущество, которое было оформлено на него, чтобы покрыть долги в казино. Элеонора, узнав о предательстве и долгах, подала на развод в тот же день, когда его перевели из реанимации в общую палату.
— Он остался ни с чем, — продолжал адвокат. — Его выставили из клиники, как только закончилась страховка. Его счета арестованы, репутация уничтожена. Он вернулся сюда не потому, что вспомнил о «родной крови», а потому, что вы — его последний ликвидный актив. Единственные люди, с которых по закону еще можно что-то стрясти.
— Значит, он хочет войны? — голос Катерины окреп. — Он хочет использовать моих детей как пенсионный фонд для своих грехов?
Она встала и подошла к окну. Во дворе играли дети, и она вспомнила, как когда-то вот так же смотрела на своих троих, гадая, на что купить им молока завтра. Внутри нее проснулась та самая волчица, которая вытащила семью из нищеты в девяностые и нулевые.
— Борис Михайлович, а что, если мы найдем ту женщину? Элеонору?
— Зачем? — удивился Мишка. — Она наверняка его ненавидит.
— Именно поэтому она нам и нужна. Если Виктор будет подавать в суд, он представит себя жертвой обстоятельств, несчастным инвалидом, который «всегда любил детей, но не мог связаться». Нам нужны свидетельства его аморального образа жизни. Нам нужно доказать, что он тратил миллионы на азартные игры, скрывая доходы от первой семьи.
— Это может сработать, — задумчиво произнес адвокат. — Если мы докажем, что в период его финансового благополучия он совершал действия, направленные на сокрытие имущества от потенциальных алиментов, судья может встать на нашу сторону. Но это долгий процесс. А он, судя по всему, собирается въезжать к вам завтра.
— Не въедет, — отрезал Гришка. — Я сменю замки и поставлю сигнализацию. Пусть попробует ломиться.
Вечером того же дня Виктор снова появился у калитки. На этот раз он был не один. Рядом с ним стоял молодой, лощеный юрист с кожаной папкой под мышкой.
— Катерина, выходи! — прокричал Виктор снизу. — Мой адвокат привез уведомление. Мы подаем иск об установлении права пользования жилым помещением и о взыскании алиментов. Суд наложит обеспечительные меры на ваши счета уже на следующей неделе!
Катерина вышла на балкон второго этажа. Она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли прежней любви, только холодное любопытство, как при взгляде на неприятное насекомое.
— Витя, ты всегда был плохим стратегом, — спокойно сказала она. — Ты думаешь, что инвалидное кресло — это твой щит. Но для нас это — просто напоминание о том, что Бог всё видит.
Юрист Виктора откашлялся:
— Послушайте, уважаемая, согласно практике...
— Согласно практике, — перебила его Катерина, — ваш клиент является банкротом с кучей невыплаченных долгов в Москве. И если вы продолжите нападать на мою семью, я сделаю так, что сведения о его «серых» счетах, которые он пытался скрыть от своей бывшей жены Элеоноры, окажутся в налоговой и у кредиторов, которые его ищут.
Виктор заметно побледнел. Его пальцы, судорожно сжимавшие подлокотники кресла, задрожали.
— Ты... откуда ты знаешь про Элеонору?
— Мир тесен, Витенька. Особенно когда ты оставляешь за собой столько грязи.
— Ты блефуешь! — взвизгнул он. — Тебе никто не поверит! Ты простая баба из провинции!
— Эта «баба» вырастила троих людей, пока ты по яхтам прыгал, — подала голос Алиса, становясь рядом с матерью. — Мы не дадим тебе разрушить наш дом. Иди в суд. Мы ждем. Но помни: в этом суде мы будем говорить не о твоем здоровье, а о твоей совести.
Виктор со злостью ударил по колесу кресла.
— Поехали! — приказал он юристу. — Мы еще посмотрим, кто кого. У меня есть справки, что мне нужны дорогие лекарства. Вы по миру пойдете, чтобы их оплатить!
Когда машина скрылась за поворотом, Мишка повернулся к матери:
— Мам, а у нас правда есть данные о его счетах?
Катерина вздохнула и поправила выбившуюся прядь.
— Пока нет, сынок. Но Борис Михайлович уже вылетел в Москву. У него там есть зацепки. Главное — выиграть время.
Она еще не знала, что Виктор приготовил последний, самый подлый удар. Он знал одну тайну Катерины, которую она хранила все эти пятнадцать лет. Тайну, которая могла разрушить доверие ее детей навсегда.
Ультиматум Виктора не заставил себя ждать. Через два дня, когда Катерина возвращалась из магазина, она обнаружила его кресло прямо у ворот. Но на этот раз он был один. В его руках не было папок с законами — только старый, пожелтевший конверт, который он вертел в пальцах с торжествующей миной.
— Ты думала, что напугала меня своими московскими связями? — прохрипел он, когда Катерина попыталась пройти мимо. — Ты забыла, Катя, что я был там, когда всё начиналось. Я помню даты. Я помню цифры. И я помню того «командировочного» из Питера, с которым ты закрутила, когда я уехал на первую стажировку.
Сердце Катерины пропустило удар. Холод, сковавший ее внутренности, был страшнее любого судебного иска.
— О чем ты говоришь, Витя? Уезжай. Ты жалок.
— Жалок? — он расхохотался, и этот смех сорвался на кашель. — Алиса — вылитая ты. Михаил — моя порода. А вот Гриша... Григорий, наш «тихий» близнец. Ты никогда не задумывалась, почему они с Мишкой так не похожи? Один — широкоплечий блондин, другой — кареглазый и черноволосый. Я навел справки еще тогда, перед отъездом. И этот конверт — результат ДНК-теста, который я сделал втайне, когда Грише было три года.
Он потряс бумагами.
— Григорий мне не сын. И если ты не подпишешь мировое соглашение на моих условиях — с проживанием в этом доме и пожизненным содержанием — я соберу их всех здесь. Я покажу им, что их «святая» мать — обыкновенная лгунья. Представь, что почувствует парень, узнав, что он здесь — чужак?
Катерина стояла неподвижно. Мир вокруг нее начал терять очертания. Она действительно совершила ошибку. Пятнадцать лет назад, в те месяцы, когда Виктор уже фактически жил на два города, игнорируя ее звонки и оставляя без денег, она встретила человека. Это была минутная слабость, попытка почувствовать себя живой, а не просто придатком к плите и пеленкам. Она была уверена, что тайна умрет вместе с ней.
— Ну что, Катенька? — Виктор подался вперед, в его глазах блестело торжество. — Готовь комнату. И скажи сыновьям, чтобы помогли отцу затащить кресло по лестнице.
— Не надо ничего затаскивать, — раздался спокойный голос из-за спины Катерины.
В калитке стоял Григорий. Он держал в руках пакет с продуктами, а в его глазах не было ни тени того ужаса, на который рассчитывал Виктор. За его спиной стояли Алиса и Михаил.
— Ты... ты давно здесь? — выдохнула Катерина, прикрывая рот рукой.
— С самого начала, — Григорий подошел к матери и осторожно взял ее за локоть, отводя в сторону. Он посмотрел на мужчину в кресле. — Значит, я тебе не сын?
Виктор оскалился, вытаскивая лист из конверта.
— Читай, щенок! Здесь черным по белому. Твоя мать нагуляла тебя, пока я строил наше будущее! Ты не имеешь права на мою фамилию и на этот дом!
Григорий взял лист, мельком глянул на него и... медленно разорвал пополам, а затем еще раз и еще раз. Клочки бумаги посыпались на грязный асфальт.
— Ты не понял, «папа», — тихо сказал Гриша. — Ты думал, что это твоё оружие. А для меня это — освобождение. Знаешь, я все эти годы мучился. Я смотрел в зеркало и боялся увидеть там тебя. Я боялся, что твоя трусость, твоя жадность и твоя подлость передались мне по наследству. Я старался быть лучше, сильнее, честнее, чтобы вытравить из себя твою кровь.
Михаил сделал шаг вперед и положил руку на плечо брату.
— И теперь мы знаем, что вытравливать нечего. Гриха — самый порядочный человек в этой семье. И если он не твой сын по бумагам — тем лучше для него.
— Вы с ума сошли! — закричал Виктор, его лицо стало багровым. — Она вам врала! Она предала меня!
— Ты предал нас первым, когда уехал и вычеркнул из жизни, — Алиса подошла к отцу почти вплотную. — А мама... мама просто выживала. И если она совершила ошибку, то это наша общая ошибка. Мы любим её не за то, что она «святая», а за то, что она была рядом, когда ты жрал икру в Москве.
В этот момент к дому подъехала черная машина. Из нее вышел Борис Михайлович в сопровождении высокой, безупречно одетой женщины в темных очках. Виктор, увидев ее, внезапно сжался в своем кресле, словно пытаясь стать невидимым.
— Элеонора? — прошептал он.
Женщина сняла очки, окинув Виктора взглядом, полным брезгливости.
— Здравствуй, Витенька. Я узнала, что ты решил поправить свои дела за счет первой семьи. Нехорошо. Особенно учитывая, что ты всё еще должен моим юристам за те бумаги, которые ты украл из сейфа отца.
Она повернулась к Катерине.
— Борис Михайлович рассказал мне о вашей ситуации. Знаете, Виктор всегда говорил, что его первая жена — серая деревенская мышь. Теперь я вижу, что он, как обычно, лгал.
Элеонора открыла папку, которую держала в руках.
— Здесь документы о признании Виктора банкротом в Московском суде. А также — заявление в прокуратуру о мошенничестве. Виктор, у тебя есть два варианта. Первый: ты прямо сейчас подписываешь отказ от любых материальных претензий к этой женщине и её детям. Взамен я даю распоряжение своим адвокатам не давать ход делу о краже, и ты доживаешь свой век в государственном интернате для инвалидов. Не в самом плохом, я оплачу пару лет.
Виктор задрожал.
— А второй вариант?
— Второй вариант — ты идешь в суд против своих детей. Но в этот же день я передаю все доказательства твоих махинаций следствию. И тогда ты будешь получать уход не в интернате, а в тюремной больнице. Выбирай. Пять минут.
Виктор посмотрел на Катерину. В ее глазах он искал хотя бы тень прежней жалости, той мягкой Кати, которая когда-то гладила его рубашки и ждала у окна. Но он увидел лишь усталость и твердость камня. Он посмотрел на детей — они стояли плотной стеной, и Гриша, «не-сын», стоял в самом центре, крепко сжимая руку матери.
— Давай ручку, — хрипло выдавил Виктор.
Спустя месяц жизнь в доме Савельевых окончательно вернулась в привычное русло. Виктор уехал. Его увезла машина социальной службы в специализированный пансионат в другом регионе — Элеонора сдержала слово, обеспечив ему крышу над головой и минимальный уход, но лишив его права приближаться к семье.
Вечером того же дня Катерина сидела на веранде. К ней подошел Григорий.
— Мам, ты чего?
— Прости меня, сынок, — тихо сказала она, не глядя на него. — Я должна была сказать раньше. Про того человека... про твоего отца.
Гриша сел рядом на ступеньку и облокотился на ее колени, как в детстве.
— Тот человек просто подарил мне жизнь. Это техника, биология. А папа у меня был. Точнее, его не было, но его место всегда занимала ты. А теперь у меня есть брат и сестра. И знаешь... я всегда чувствовал, что я другой. Теперь я просто знаю почему. И мне легче.
Он улыбнулся и протянул ей телефон.
— Смотри, Алиса прислала проект нашего нового дома. Там на первом этаже большая мастерская для тебя. Чтобы ты больше никогда не думала о типографиях и сменах.
Катерина посмотрела на экран и впервые за пятнадцать лет почувствовала, что дышит полной грудью. Призрак прошлого, который пытался разрушить их дом, на самом деле лишь скрепил его стены, выбив из фундамента последнюю ложь.
Она взяла сына за руку. Солнце садилось, окрашивая сад в золотистые тона. Жизнь продолжалась — настоящая, честная и, наконец-то, тихая.
