Стены сталинской квартиры на Кутузовском проспекте всегда казались Лидии Михайловне живыми. Они пахли старой бумагой, воском для паркета и едва уловимым ароматом «Красной Москвы», который она хранила скорее как память, чем как парфюм. Но сегодня квартира пахла иначе — резким, стерильным запахом антисептиков и тем самым «больничным покоем», который предвещает тишину.
Лидия лежала в спальне под тяжелым ватным одеялом. Она не спала. Лекарства, которые принес доктор Савельев, действительно погрузили тело в вязкую негу, но разум оставался пугающе ясным. Она слышала каждое слово, долетавшее из соседней гостиной.
— Вашей матери остался месяц, — голос Савельева был сухим и профессиональным. — Может, чуть больше, если сердце выдержит. Главное сейчас — покой и уход.
Дверь за врачом закрылась, и наступила пауза. Лидия закрыла глаза, ожидая всхлипов или хотя бы тяжелого вздоха своих детей. Но тишина длилась недолго. Её прервал скрип паркета и звук отодвигаемого стула.
— Ну, вот и всё, — выдохнул старший сын, Артем. В его голосе не было слез, только какая-то деловая приземленность. — Значит, месяц. Надо решать, что делать с обстановкой. Квартиру-то мы, понятное дело, выставим на продажу, как только... ну, вы поняли.
— Ты уже о продаже думаешь? — отозвалась младшая, Марина. Лидия почти видела, как дочь нервно накручивает локон на палец. — Тут столько вещей. Ты посмотри на этот сервант.
Послышался глухой стук — Артем, видимо, похлопал ладонью по лакированному дереву.
— Так, сервант я заберу на дачу, он из массива. Сейчас такой антиквариат бешеных денег стоит, а на даче у меня как раз места в столовой много. Отреставрирую, будет конфетка.
— А мне тогда телевизор и стиралку! — быстро вставила Марина. Её голос окреп, исчезла минутная неловкость. — И ковры! Они сейчас снова в моде, в стиле «советский шик». Я их в химчистку сдам, в спальню положу. И шторы эти бархатные тоже запиши на меня.
— Эй, вы чего разорались? — это был голос младшего, Костика. Он всегда был «маминым любимчиком», и Лидия на мгновение почувствовала укол надежды. — Мать же услышит! Совесть у вас есть?
— Да ладно, — отмахнулся Артем. — Она под лекарствами, спит. Ей всё равно уже ничего не надо, Кость. Не будь святошей. Мы просто рационально распределяем ресурсы. Лучше сейчас решить, чтобы потом не ссориться и не бегать по нотариусам с пеной у рта.
Лидия Михайловна лежала неподвижно, глядя в потолок, где по лепной розетке ползла тонкая трещина. Она вспомнила, как тридцать лет назад они с мужем, смеясь, вешали эту люстру. Мужа не стало десять лет назад, и с тех пор дети заходили всё реже, ссылаясь на пробки, бизнес и бесконечные кружки внуков.
— Кстати, — голос Марины стал вкрадчивым, — раз уж мы заговорили о «ресурсах». Артем, а где золото её?
В комнате повисла тяжелая, липкая тишина.
— Какое золото? — буркнул Артем.
— Не прикидывайся! Бабушкино кольцо с рубином. Огромный такой камень, «голубиная кровь». И гарнитур с изумрудами. Мама всегда говорила, что это на «черный день». День, кажется, настал. Ты его взял? Я видела, ты вчера тут один оставался, когда сиделку отпустил.
— Я ничего не брал! — вскрикнул Артем. — Может, это Костик прибрал? У него вечно долги по кредитам, он у нас мастер «быстрых решений».
— Пошли вы! — огрызнулся Костя. — Я к маме вообще в кошелек не заглядывал. Она его в шкатулке под трюмо держала. Пошли проверим.
Скрип шагов направился в сторону спальни. Лидия Михайловна зажмурилась, стараясь дышать ровно и глубоко. Дверь приоткрылась. В щель ворвался резкий свет из коридора.
— Спит, — прошептала Марина. — Видишь, даже не шелохнется.
Они прошли мимо её кровати к туалетному столику. Лидия слышала, как звякнула крышка фарфоровой шкатулки. Шорох, копание в мелких безделушках.
— Пусто, — голос Марины дрогнул от ярости. — Тут только бижутерия и какие-то старые квитанции. Артем, признавайся, куда ты дел рубин? Это фамильная вещь, я имею на неё право как единственная дочь!
— Да не брал я! Может, она его спрятала? Старики в маразме вечно всё прячут в матрасы или в морозилку.
Лидия почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она не была в маразме. Она помнила, где лежит кольцо. Но еще лучше она помнила, как вчера, когда она еще могла говорить, Марина просила у неё денег на «новое начинание», а Артем даже не привез её любимых апельсинов, потому что «забыл, голова забита делами».
Спор в гостиной готов был перерасти в драку, когда в прихожей раздался звок колокольчика. Дети замерли.
— Кого там принесло? — прошипел Артем. — Сиделка должна прийти только вечером.
Дверь открылась своим ключом. В квартиру вошла женщина лет пятидесяти — строгая, в элегантном сером пальто. Это была Елена, дальняя родственница, которую дети всегда считали «бедной приживалкой». Она заходила к Лидии Михайловне раз в неделю, приносила домашний бульон и читала вслух книги.
— О, вы все здесь, — спокойно сказала Елена, проходя в комнату и ставя на стол сумку. — Как Лидия Михайловна? Доктор Савельев уже был?
— Был, — Марина скрестила руки на груди. — Сказал, месяц. А ты что здесь делаешь, Лена? Мы тут семейные вопросы решаем. Наследственные. Тебе, думаю, здесь ловить нечего.
Елена внимательно посмотрела на раскрытый сервант, на Костю, который зачем-то вытаскивал ковер из-под дивана, и на пустую шкатулку на трюмо.
— Наследственные? — она горько усмехнулась. — Лидия Михайловна еще жива. Вы об этом не забыли?
— Мы реалисты, — отрезал Артем. — А вот ты, Леночка, лучше скажи: мама тебе ничего на «хранение» не отдавала? А то у нас тут ценности пропали. Кольцо с рубином, например.
Елена посмотрела в сторону приоткрытой двери спальни, где в тени лежала Лидия.
— Кольцо? — тихо переспросила она. — Лидия Михайловна распорядилась им по-своему. Но об этом вы узнаете позже. А сейчас, если вы не против, я поменяю ей повязку и посижу рядом. Ей нужно тепло, а не инвентаризация имущества.
— Мы еще не закончили! — выкрикнула Марина, но Елена уже плотно закрыла дверь спальни, отсекая шумную дележку от тихого умирания.
Лидия открыла глаза и посмотрела на Елену. Та подошла, взяла сухую руку женщины в свои ладони и прошептала:
— Тсс... Я всё сделала, как вы просили. Они ничего не найдут.
Лидия едва заметно улыбнулась. Игра только начиналась.
За закрытой дверью спальни воцарилась относительная тишина, но Лидия Михайловна знала: это лишь затишье перед бурей. В гостиной слышалось приглушенное шипение — дети обсуждали Елену.
— Ты видел её лицо? — шептала Марина. — «Распорядилась по-своему»! Она точно его прикарманила. Подлизалась к больной матери, притащила свои бульоны и выманила рубин. Артем, надо вызвать полицию.
— Какую полицию, дура? — огрызнулся брат. — Мать сама могла ей отдать. Если она дееспособна, мы ничего не докажем. Нужно действовать тоньше. Надо найти дарственную или завещание. Оно точно где-то здесь, в секретере.
В спальне Елена мягко поправила подушку Лидии. Она видела, что веки женщины подрагивают.
— Они ищут бумагу, Лидия Михайловна, — едва слышно произнесла Елена. — Ищут подтверждение своей жадности.
Лидия с трудом разомкнула сухие губы.
— Пусть ищут... — голос был похож на шелест осенней листвы. — Там... в нижнем ящике... за фальш-панелью...
Елена вздрогнула. Она знала об этом тайнике, но никогда не смела к нему прикасаться.
— Вы уверены? Если они найдут это сейчас, вечер перестанет быть томным.
— Пора, — выдохнула Лидия. — Я хочу... видеть их лица.
В гостиной Артем уже вовсю орудовал в кабинете отца, который Лидия сохранила в первозданном виде. Он перерывал старые папки с квитанциями, технические паспорта на холодильник «ЗиЛ» выпуска восьмидесятого года и пожелтевшие фотографии.
— Нашел! — торжествующе крикнул он.
Марина и Костя бросились к нему. В руках Артема был тяжелый конверт из плотной бумаги, запечатанный сургучом. На нем твердым почерком покойного отца было написано: «Вскрыть, когда время придет».
— Это оно! — Марина выхватила конверт. — Наверняка тут и про квартиру, и про счета в швейцарском банке, о которых папа заикался перед смертью.
Они сгрудились у дубового стола. Трясущимися руками Артем сорвал сургуч. Внутри оказался не юридический документ, а пачка старых писем, перевязанных выцветшей атласной лентой, и небольшая тетрадь в кожаном переплете — дневник Лидии Михайловны, который она вела в те годы, когда дети были еще маленькими.
— И это всё? — разочарованно протянул Костя. — Какая-то макулатура?
— Подожди, — Марина начала быстро перелистывать тетрадь. — Тут даты... 1985-й... 1992-й... Смотрите, закладка на странице за май девяностого.
Она начала читать вслух, и её голос постепенно терял уверенность:
«Сегодня Артем снова попросил денег на "бизнес". Я отдала последние сбережения, отложенные на ремонт. Он обещал вернуть через месяц, но я видела, как он покупает на эти деньги импортные кроссовки и идет в бар. Мой сын превращается в чужого человека, для которого я — лишь кошелек с ножками. Господи, дай мне сил воспитать их людьми».
Артем покраснел. Его кулаки сжались.
— Это... это старческий бред! — выкрикнул он. — Какое это имеет отношение к делу?
— Погоди, тут про тебя тоже есть, Мариночка, — ядовито усмехнулся Костя, вырывая тетрадь. — «Марина опять устроила истерику из-за того, что я не купила ей шубу. Сказала, что ненавидит эту нищету и нас с отцом. А ведь отец в том месяце не доедал, чтобы оплатить ей репетитора по французскому. Моя дочь любит вещи больше, чем людей».
— Замолчи! — Марина вырвала дневник и швырнула его в стену. Тетрадь упала, раскрыв страницы. — Кому нужны эти обиды тридцатилетней давности? Где деньги, мама?! Где кольцо?!
В этот момент дверь спальни распахнулась. На пороге стояла Елена. Она выглядела необычайно высокой и суровой в полумраке коридора.
— Вы ищете золото? — спросила она. — Лидия Михайловна просила передать, что золото — это лишь металл. Но если вам так важна его стоимость, посмотрите за портретом деда.
Все трое, забыв о приличиях, бросились в прихожую. Массивный портрет полковника в отставке висел на стене десятилетиями. Артем сорвал его, едва не вырвав гвоздь. За рамой в стене была небольшая ниша.
Там лежала коробочка. Та самая, из синего бархата.
Марина дрожащими пальцами открыла крышку. Рубин вспыхнул в свете люстры, словно капля свежей крови. Камень был огромен, в старинной оправе, обрамленный мелкими бриллиантами.
— Моё... — прошептала Марина.
— С чего это твоё? — Артем протянул руку. — Продадим и поделим на троих.
— А вы обратили внимание на записку? — тихо спросила Елена, стоявшая в дверях.
Под кольцом лежал клочок бумаги. Костя взял его и прочитал вслух:
«Это кольцо принадлежит тому, кто вспомнит дату рождения своего отца без помощи интернета и документов».
Наступила тишина. Трое взрослых людей смотрели друг на друга. Артем нахмурился, перебирая в уме цифры. Марина закусила губу. Костя просто отвел глаза.
— Пятое мая? — неуверенно произнес Артем. — Нет, кажется, июнь...
— Он умер в ноябре, значит, родился... в феврале? — Марина зажмурилась. — Или в марте?
— Позор, — Елена покачала कीловой. — Пятнадцатое августа. Вы праздновали его юбилеи в этом самом зале тридцать лет подряд.
— Да какая разница! — вскипел Артем. — Кольцо у нас, и мы сами решим, что с ним делать. Елена, уходи. Ты здесь никто. Мы завтра же вызываем оценщика и начинаем освобождать квартиру.
— Завтра? — Елена странно улыбнулась. — Завтра может не наступить в том виде, в каком вы его ждете.
Когда стемнело, и дети, утомленные дележкой, разошлись по комнатам (Артем занял диван в гостиной, Марина — кресло, а Костя ушел на кухню «караулить» холодильник), в квартиру тихо постучали.
Елена открыла дверь. На пороге стоял мужчина в дорогом костюме с кожаным портфелем. Лицо его было серьезным, почти торжественным.
— Вы принесли документы? — спросила Елена.
— Да. Лидия Михайловна звонила мне неделю назад. Всё готово. Согласно её распоряжению, в случае признания её «недееспособной в глазах наследников»...
В этот момент из гостиной выскочил Артем, привлеченный шумом.
— Кто это? Какой еще адвокат?
— Это господин Левицкий, — представила Елена. — Личный юрист вашего отца, а теперь и вашей матери.
— Послушайте, — Левицкий поправил очки. — Лидия Михайловна передала мне права на управление своим имуществом еще три дня назад. И у меня для вас новости. Эта квартира... она больше ей не принадлежит.
— Что?! — из кухни выбежал Костя, из спальни выскочила Марина. — Как не принадлежит? Она что, подарила её этой... приживалке? — Марина ткнула пальцем в сторону Елены.
— Нет, — спокойно ответил юрист. — Квартира, дача и все банковские счета уже полгода как переведены в фонд поддержки хосписов. Лидия Михайловна оставила за собой лишь право пожизненного проживания. А вот вещи...
Артем почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— А что вещи?
— Вещи, которые вы так активно делили сегодня — сервант, телевизор, ковры — Лидия Михайловна просила передать... — он заглянул в документ, — ... передать в дар детскому дому №4. Завтра утром приедет грузовая машина.
— Она с ума сошла! — закричала Марина. — Мы оспорим это! Мы докажем, что она была под препаратами!
— У меня есть видеозапись нашей беседы, сделанная в присутствии двух независимых психиатров, — мягко парировал Левицкий. — Она была в абсолютно ясном уме. И, кстати, о кольце...
Он посмотрел на Марину, которая до сих пор сжимала синюю коробочку в кулаке.
— Кольцо, которое вы держите — это качественная копия. Оригинал был продан Лидией Михайловной месяц назад, чтобы оплатить операцию внучке её бывшей служанки. В коробочке лежит чек из ювелирной мастерской «Бижу-Люкс» на сумму две тысячи рублей.
Марина с криком швырнула коробочку на пол. Кольцо выкатилось, и рубин, который казался «голубиной кровью», глухо стукнул о паркет, как обычная стекляшка.
— Это война! — прошипел Артем, наступая на адвоката. — Мы её отсюда выселим! Мы найдем способ!
В этот момент из спальни раздался звон разбитого стекла. А затем — тишина. Такая глубокая, что стало слышно тиканье старых настенных часов, которые Артем уже успел мысленно продать.
Елена первой бросилась в комнату. Лидия Михайловна сидела на кровати, бледная, но с лихорадочным блеском в глазах. У её ног лежал разбитый стакан с водой.
— Уходите... — прошептала она, глядя на своих детей. — Я еще не умерла, а от вас уже пахнет падалью. Уходите из моего дома. Сейчас же.
— Мама, ты не понимаешь... — начал было Костя, но Артем дернул его за рукав.
— Пошли, — процедил он. — Здесь ловить нечего. Сумасшедшая старуха и её сумасшедшая свита. Встретимся в суде.
Когда входная дверь захлопнулась, Лидия Михайловна бессильно откинулась на подушки.
— Елена... — позвала она.
— Я здесь.
— Скажите Левицкому... пусть готовит вторую часть плана. Они ведь не уйдут просто так. Они вернутся ночью.
— Вы думаете, они решатся на... — Елена не договорила.
— Они мои дети, — горько ответила Лидия. — Я знаю, на что они способны ради того, чего на самом деле не существует.
Квартира погрузилась в зловещую полутьму. После ухода детей в комнатах остался хаос: распахнутые дверцы шкафов, выброшенные на пол старые фотографии, сдвинутые с мест кресла. Воздух казался наэлектризованным. Елена сидела в ногах кровати Лидии Михайловны, прислушиваясь к звукам за дверью.
— Они не уехали, — прошептала Лидия, её голос окреп на фоне нервного напряжения. — Я знаю Артема. Он припарковал машину за углом. Он уверен, что я спрятала «настоящие» ценности. Он не верит в благотворительность. Он считает это моей уловкой, чтобы проверить их.
— Но ведь вы действительно всё отдали, Лидия Михайловна? — Елена осторожно коснулась руки женщины.
Лидия посмотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. В её зрачках отражался слабый свет уличного фонаря.
— Почти всё, Леночка. Но есть одна вещь, которую нельзя оценить в деньгах. И именно за ней они придут, когда решат, что я окончательно впала в забытье. Помоги мне. Нам нужно подготовить «сцену».
Около двух часов ночи замок входной двери едва слышно щелкнул. Артем сохранил свой комплект ключей, который мама просила вернуть еще год назад. Дверь приоткрылась, пропуская три тени. Они двигались осторожно, стараясь не скрипеть паркетом.
— Тихо ты, — шипела Марина на Костю, который задел плечом вешалку. — Елена, скорее всего, спит в кухне или в гостиной. Наша цель — тайник в полу под кроватью. Я вспомнила! Когда я была маленькой, папа там что-то прятал, когда уезжал в командировки.
— Если там пусто, я за себя не ручаюсь, — пробормотал Артем. В его руке был тяжелый фонарик, который он сжимал как оружие.
Они прокрались в спальню. В комнате было прохладно. Лидия Михайловна лежала неподвижно, её профиль казался высеченным из мрамора. Елены нигде не было видно.
— Начали, — скомандовал Артем шепотом.
Они опустились на колени возле массивной дубовой кровати. Костя, как самый худой, просунул руку под каркас, нащупывая знакомую щель в паркете.
— Есть! — выдохнул он. — Здесь планка отходит.
С тихим треском паркетина поддалась. Под ней обнаружилось углубление, в котором лежал небольшой металлический ящичек — старый армейский кэшбокс. Сердца детей забились в унисон. Вот оно. Настоящее наследство. Не стекляшки, не старая мебель, а то, что отец копил годами.
— Открывай, — Марина едва не задохнулась от жадности.
Артем поддел крышку ножом. Внутри, в свете фонарика, что-то тускло блеснуло. Это был не блеск золота. Это был блеск... старых ключей и пачки документов, перевязанных суровой ниткой.
— Опять бумаги? — простонал Костя. — Да она издевается над нами даже на пороге смерти!
— Это не просто бумаги, — раздался внезапный, холодный голос.
Дети подпрыгнули от неожиданности. В углу комнаты, в глубоком кресле, которое они приняли за груду одежды, сидела Лидия Михайловна. Она была укутана в темную шаль, и в её руках была зажженная свеча. Пламя дрожало, отбрасывая на стены огромные, уродливые тени.
— Мама? Ты что... ты же должна быть под лекарствами! — Артем выронил ящичек.
— Лекарства помогают телу, Артем, но они не могут усыпить душу, которая кричит от боли, — Лидия медленно поднялась. Она казалась выше и сильнее, чем днем. — Вы пришли за кладом? Что ж, вы его нашли. В этом ящике — документы на вторую квартиру. Ту самую, на Арбате, о которой вы даже не догадывались.
Марина охнула, прижав руки к груди. Квартира на Арбате стоила целое состояние.
— Но есть одно «но», — продолжала Лидия, подходя ближе. — Эта квартира оформлена на предъявителя. В ящике лежат ключи и банковская ячейка, в которой лежит дарственная. Но я отдам её только тому, кто докажет, что в нём осталось хоть что-то человеческое.
— Как? Что мы должны сделать? — Костя сделал шаг вперед, его глаза лихорадочно блестели.
— Один из вас должен остаться со мной. До конца. Без телефонов, без мыслей о дележке, без адвокатов. Просто быть моим ребенком. Один месяц. Остальные двое уйдут и откажутся от любых претензий на это имущество прямо сейчас, подписав отказ у Левицкого, который ждет в гостиной.
В спальне повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Дети переглянулись.
— Месяц? — первым заговорил Артем. — У меня сделка по поставкам оборудования через неделю. Если я пропаду, я потеряю миллионы. Мам, это несерьезно.
— У меня съемки! — вскрикнула Марина. — Ты хочешь, чтобы я похоронила свою карьеру ради месяца в этой душной квартире? Это эгоизм!
— Костя? — Лидия посмотрела на младшего.
Костя переминался с ноги на ногу.
— Мам... я бы с радостью, честно. Но у меня долги. Коллекторы житья не дадут. Мне нужны деньги сейчас, понимаешь? Если я получу долю от квартиры на Арбате, я всё погашу. Давай мы просто всё продадим и наймем тебе лучшую сиделку в мире? Хоть десять сиделок!
Лидия Михайловна горько рассмеялась. Звук был сухим, как треск ломающихся веток.
— Десять сиделок... Какая щедрость за мой же счет.
— Значит, никто? — подытожила она.
— Мама, не тяни резину! — Артем сорвался на крик. — Ты всё равно умираешь! Зачем тебе эти игры? Отдай нам ключи, и мы обеспечим тебе такой уход, какого ты и не видела. Будешь лежать как королева.
Лидия молча взяла ящичек из рук Артема.
— Знаете, что здесь на самом деле? — Она вытащила пачку бумаг. — Это не документы на квартиру. Это счета из клиник и долговые расписки вашего отца. Он влез в огромные долги, чтобы спасти твой первый бизнес, Артем. Он заложил всё, чтобы вытащить тебя из тюрьмы, Костя, когда ты сбил человека десять лет назад и мы всё замяли. Здесь письма от людей, которым мы до сих пор выплачиваем компенсации из моей пенсии.
Она швырнула бумаги в лицо детям. Листы разлетелись, как раненые птицы.
— Никакой квартиры на Арбате нет. Есть только эта квартира, которая уже принадлежит фонду. И есть вы — три пустые оболочки, которые я называла своими детьми.
— Ты... ты нам наврала? — Марина задыхалась от возмущения. — Ты заставила нас ползать тут на коленях ради мусора?!
— Я хотела увидеть, есть ли предел вашей низости, — Лидия выпрямилась. — Теперь я вижу — предела нет. Елена!
Из тени коридора вышла Елена, а за ней — двое крепких мужчин в форме охранного агентства.
— Проводите моих гостей к выходу, — холодно распорядилась Лидия. — И проследите, чтобы они не прихватили с собой даже вилки.
— Ты пожалеешь об этом! — кричал Артем, когда его вели по коридору. — Мы признаем тебя сумасшедшей! Мы добьемся эксгумации, если понадобится! Ты сдохнешь в одиночестве!
Дверь захлопнулась. В квартире воцарилась звенящая, абсолютная тишина. Лидия Михайловна медленно опустилась на кровать. Свеча в её руке догорела, обжигая пальцы, но она не шелохнулась.
— Они ушли, Лидия Михайловна, — тихо сказала Елена, возвращаясь в комнату. — Всё закончилось.
— Нет, Лена, — прошептала Лидия. — Всё только начинается. Завтра приедет мой настоящий гость. Тот, о ком они забыли сорок лет назад.
Елена вздрогнула.
— Вы уверены, что он приедет? После всего, что произошло?
— Он единственный, кто не спрашивал о золоте, когда я написала ему, что умираю. Он спросил только одно: «Можно ли мне просто посидеть рядом?».
Где-то на другом конце города мужчина в поношенном пальто стоял на перроне вокзала, сжимая в руке старую фотографию, на которой молодая Лидия держала на руках младенца. Это не был Артем, Костя или Марина. На обороте снимка стояла дата, предшествующая её браку с их отцом.
Лидия Михайловна знала: месяц — это долгий срок, если проводить его с теми, кто тебя любит. И очень короткий, если нужно успеть исправить ошибку всей жизни.
Утро пришло в квартиру на Кутузовском не с шумом машин, а с тяжелым, гулким стуком в дверь. Но это были не судебные приставы и не разъяренные дети. Это была тишина, облеченная в плоть.
Лидия Михайловна сидела в кресле у окна, укрытая пледом. Она настояла на том, чтобы встретить гостя здесь, в гостиной, среди наполовину пустых книжных полок. Артем, Марина и Костя вчера, уходя, в порыве злобы все же прихватили кое-какую мелочь — серебряные ложки, хрустальную вазу, — но квартира словно вздохнула с облегчением, избавившись от их тяжелой, жадной энергии.
Елена ввела его в комнату. Мужчина выглядел старше своих лет — седина тронула виски, на лице залегли глубокие морщины, характерные для людей, привыкших много работать руками. Его звали Павел.
Он остановился на пороге, не решаясь пройти по скрипучему паркету. В его руках не было ни папок с документами, ни пустых сумок для «добычи». Только скромный букет белых астр — цветов, которые Лидия любила до того, как жизнь превратила её в статусную даму.
— Здравствуй, Лида, — негромко сказал он. Его голос был глубоким, с легкой хрипотцой.
Лидия Михайловна медленно повернула голову. На мгновение маска строгой, умирающей женщины спала, и перед ним оказалась та самая девушка из маленького провинциального городка, которую сорок пять лет назад родители заставили отказаться от «незаконнорожденного» ребенка ради блестящего брака с молодым офицером.
— Ты пришел, Паша... — её глаза наполнились слезами, которые она не позволяла себе пролить перед Артемом или Мариной. — Прости меня. У меня остался всего месяц, и я потратила сорок четыре года на то, чтобы набраться смелости и сказать это.
Павел подошел и опустился на стул рядом.
— Я не сержусь. Я прожил хорошую жизнь. У меня была приемная мать, которая меня любила. У меня есть мастерская, есть внуки. Я пришел не за извинениями, Лида. Я пришел, чтобы ты не уходила в темноту одна.
Но идиллия длилась недолго. В коридоре послышался шум, крики и топот. Дверь, которую Елена забыла запереть на засов, распахнулась. В квартиру ворвалась «троица» — Артем в сопровождении хмурого человека в дешевом костюме (видимо, нового адвоката), Марина с красными от злости глазами и притихший Костя.
— Так-так-так! — Артем зааплодировал. — А вот и «тайный план» в действии! Мама, ты превзошла саму себя. Нашла какого-то актера, чтобы окончательно выставить нас за дверь?
— Кто этот человек? — Марина брезгливо посмотрела на простые ботинки Павла. — Очередной претендент на наш сервант? Или ты решила отписать квартиру этому... работяге?
Павел спокойно встал, заслонив собой Лидию.
— Я не претендую на имущество. Я просто разговариваю с человеком.
— Разговариваешь? — Артем шагнул вперед, его лицо исказилось. — Слушай, «собеседник», убирайся отсюда, пока я не вызвал полицию. У нас здесь семейные дела. Мать не в себе, она разбазаривает наследство, которое по праву принадлежит нам!
Лидия Михайловна выпрямилась. В её взгляде снова появилась та стальная сила, которая заставляла подчиненных её мужа трепетать.
— Ваше право, дети мои, закончилось в тот момент, когда вы начали делить мои вещи, пока я дышала с вами в одной комнате, — она говорила тихо, но её голос перекрывал шум. — Вы спрашивали, где золото? Где настоящие ценности?
Она жестом подозвала Елену. Та протянула ей небольшой, потертый кожаный футляр. Марина и Артем подались вперед, их зрачки расширились.
— Здесь, — Лидия открыла футляр, — ключи от банковской ячейки. В ней лежат акции предприятия, которые ваш отец приобрел еще в девяностые. Это огромный капитал. Намного больше, чем эта квартира и все рубины мира.
— Отдай... — прошептала Марина, протягивая дрожащую руку. — Мамочка, ну мы же просто погорячились... Мы на нервах, врач так напугал нас...
— Я отдам их, — Лидия посмотрела на Павла, затем на своих законных детей. — Но при одном условии.
— В этой комнате сейчас находится ваш старший брат, — сказала Лидия.
Наступила мертвая тишина. Артем нахмурился:
— Что за бред? Я старший.
— Нет, Артем. За год до твоего рождения я родила сына. Его звали Павел. Его забрали у меня, и я, по своей трусости, молчала об этом десятилетиями. Отец знал. И он составил завещание так, что основная часть активов переходит первенцу.
Лидия видела, как краска сходит с лица Артема. Марина схватилась за край стола.
— Условие такое, — продолжала Лидия. — Если вы сейчас признаете его братом, если вы примете его в семью без судов и тестов, я подпишу передачу акций вам всем в равных долях. Если же вы попытаетесь его выгнать или оспорить его существование — всё, до последней копейки, уйдет в фонд, и вы не получите даже этого серванта.
Адвокат Артема что-то зашептал ему на ухо, но тот оттолкнул его. Жадность боролась с гордыней.
— Ты хочешь, чтобы мы поделились с этим... с улицы? — прошипел Артем. — Да он подставной!
— Решай, Артем, — Лидия положила руку на футляр. — Месяц. У вас есть месяц, чтобы научиться быть семьей. Павел будет жить здесь, со мной. Вы будете приходить, приносить продукты, общаться. И через тридцать дней, если я увижу, что вы стали людьми, вы получите ключи.
Марина первая сообразила, что к чему. Она выдавила из себя фальшивую улыбку и шагнула к Павлу.
— Ну... брат так брат. В жизни всякое бывает. Мы же современные люди, правда? Павел, извините за резкость, мы просто... в стрессе.
Костя кивнул, пряча глаза. Артем долго молчал, его челюсти ходили ходуном. Наконец он процедил:
— Хорошо. Месяц. Мы будем приходить.
Они ушли, оставив в комнате запах дешевого парфюма и дорогого табака. Павел посмотрел на Лидию.
— Зачем ты это сделала? Ты же знаешь, что в ячейке нет никаких акций. Там только твои письма ко мне, которые ты не решалась отправить.
Лидия улыбнулась — на этот раз по-настоящему, светло и грустно.
— Я знаю. И ты знаешь. Но это единственный способ заставить их пробыть рядом со мной этот месяц. Единственный способ заставить их слушать тебя, Паша. Ты расскажешь им об отце, о том, каким он был на самом деле. Ты научишь их тому, чему не смогла научить я — что жизнь не измеряется массивом дуба и каратами.
— А когда месяц пройдет и они откроют пустую ячейку? — спросил Павел.
— К тому времени, — прошептала Лидия, закрывая глаза, — меня уже не будет. А они... они либо возненавидят меня окончательно, либо — и я молюсь об этом — поймут, что за этот месяц они приобрели гораздо больше, чем потеряли.
Лидия Михайловна прожила не месяц, а всего две недели. Но это были самые удивительные две недели в истории квартиры на Кутузовском. Павел читал вслух старые письма. Марина, сначала брезгливо, а потом всё более искренне, училась варить тот самый бульон. Костя впервые за много лет починил протекающий кран, а Артем сидел в кресле отца и слушал рассказы Павла о том, как трудно, но важно оставаться человеком, когда у тебя нет ничего, кроме чести.
В день, когда Лидии не стало, они все были в комнате. Не было криков, не было дележки. Была тишина, наполненная странным, новым для них чувством — общим горем.
Когда после похорон они открыли банковскую ячейку и нашли там лишь стопку писем и старую фотографию младенца, Артем не стал кричать. Он долго смотрел на снимок, потом подошел к Павлу и положил руку ему на плечо.
— Знаешь, — сказал он, — а ведь сервант на дачу я всё-таки заберу. Но только для того, чтобы нам всем было где собираться по выходным. Мама была права. Из массива вещи крепче. Но люди... люди должны быть еще крепче.
Мелодрама закончилась там, где началась жизнь. В пустой квартире, где стены больше не пахли лекарствами, а пахли надеждой и — совсем чуть-чуть — «Красной Москвой».
