— Спать будет в кладовке, — сказала Ира так буднично, будто обсуждала, куда поставить сушилку. — У нас тут, Кирилл, не приют.
Кирилл замер с ключами в руке. Январь, мокрый снег, подъезд пахнет кошками и чужими котлетами, а у него за спиной стояла девочка в розовой шапке и с маленьким чемоданчиком, который она держала двумя руками, как щит.
— Ира, ты сейчас серьёзно? — он даже не понял, почему говорит шёпотом. — Это ребёнок.
— Ребёнок, — спокойно повторила Ира, снимая ботинки и ровно ставя их носками к стене. — Только не наш. И не мой. Твой. Ты же любишь, когда “всё по-честному”? Ну вот. По-честному: твоя — и разбирайся.
Тимофей выглянул из комнаты, не отрываясь от телефона.
— Пап, это кто? — спросил он лениво. — Опять курьер? Или ты кошку притащил?
Девочка сглотнула и тихо сказала:
— Я… Кира.
— У нас уже есть один Кирилл, — хмыкнула Ира. — Кирилл Иванович. Только без паники, девочка. Здесь все взрослые.
— Ира, — Кирилл поднял ладонь, — давай без этих… “все взрослые”. Тимофей, иди на кухню. Сейчас будет разговор.
— Опять? — Тимофей закатил глаза. — У вас каждый вечер “разговор”. Я ужинать хотел.
— Пойдёшь и поешь, — отрезала Ира. — Только сначала послушаешь, как твой отец “объясняет”.
Кирилл прошёл в кухню, поставил пакет на стол. Руки дрожали, как у школьника перед контрольной. Он не любил неожиданных сцен, особенно у себя дома: тут и так всё скрипело — отношения, деньги, нервы.
— Ира, — начал он, — мне сегодня позвонила Таня.
— Ой, — Ира сделала вид, что удивилась. — Таня. Вот это новость. Твоя Таня из “времени, когда ты устал и хотел свежего воздуха”?
— Не начинай.
— А что, мне начинать? Ты уже начал. Ты же привёл ребёнка.
— Она сказала… — Кирилл потер лоб. — Сказала, что у меня есть дочь. Ей семь.
Тимофей поднял глаза.
— Чего? — произнёс он медленно. — Пап, ты сейчас прикалываешься?
— Я бы хотел, — буркнул Кирилл. — Но нет.
Ира села напротив, сложила руки на груди.
— Значит так. Пункт первый: ты мне изменял.
— В тот период мы… — Кирилл запнулся, потому что Ира умела превращать “мы ссорились” в “ты мерзавец”.
— Мы не “мы”, Кирилл. Изменял — да или нет?
— Да, — сказал он и почувствовал, как комната стала меньше.
— Пункт второй: ты восемь лет жил и молчал.
— Я не знал! — Кирилл ударил ладонью по столу. — Я реально не знал. Она мне сегодня сказала впервые.
— Конечно, — Ира кивнула, как судья. — А я, значит, должна поверить. И пункт третий: ты считаешь, что теперь это всё — на мою голову.
— Ира, это не “на твою голову”. Это ребёнок. Мой ребёнок.
— А я кто? — Ира улыбнулась без радости. — Я мебель? Я тут стою, чтобы красиво смотрелось?
Тимофей отодвинул стул.
— Пап, а… мама знает? — спросил он. — В смысле, ты ей сказал?
— Я сейчас вам и говорю.
— Нормально, — Тимофей усмехнулся. — Ты как всегда. Сначала делаешь, потом ставишь всех перед фактом.
Кирилл хотел ответить резко, но остановился: в этом “как всегда” было неприятно много правды.
Из коридора донёсся тихий голос Киры:
— Я могу… в куртке посидеть. Я не мешаю.
Кирилл вскочил.
— Кира, ты не в куртке будешь сидеть. Ты сейчас пройдёшь, снимешь обувь и помоешь руки. Понятно?
— Понятно, — сказала она и глянула на Иру так, как смотрят на дверь: открыта — хорошо, закрыта — тоже понятно.
Ира повернулась к Кириллу:
— Вот. Папа командир. Папа герой. Папа спасает. А я — злая женщина, которая не хочет чужого ребёнка в доме.
— Ира, ты сейчас специально играешь? — Кирилл сжал зубы. — Я не прошу любить. Я прошу не унижать.
— Я не унижаю. Я распределяю пространство, — спокойно сказала Ира. — Двушка. Одна комната — наша. Вторая — Тимофея. Где ты предлагаешь поселить девочку?
— В гостевой.
— У нас нет гостевой.
— Как нет? Кабинет.
Ира тихо рассмеялась.
— Кабинет — это место, где ты хотя бы раз в жизни пытался заработать “на семью” дома, а не на нервах. Там мой стол, мои бумаги. Я там работаю.
— Ира, — Кирилл устало сел, — ты работаешь два часа в день, а потом смотришь сериалы. Не надо.
— Отлично, — Ира кивнула. — Началось. “Ты мало работаешь”, “ты не такая”, “ты не понимаешь”. Кирилл, я тебя знаю. Ты сейчас скажешь: “Ты должна”. А я скажу: “Не должна”. И всё.
Тимофей вдруг спросил:
— А где её мать?
Кирилл выдохнул.
— У неё… — он запнулся, подбирая слова, — у неё сейчас проблемы. Она переезжает. У неё нет условий. И если я не оформлю отцовство, Киру могут забрать в систему.
— “Проблемы”, — Ира повторила, как будто пробовала слово на вкус. — Какая удобная формулировка. У всех проблемы, Кирилл. У меня проблемы — ты их не замечаешь. У Тимофея проблемы — ты их не замечаешь. А у Тани проблемы — и ты уже герой.
— Я не герой. Я отец.
— Отец, — Ира наклонилась вперёд. — А муж ты кто?
Кирилл открыл рот — и не нашёл ответа. Потому что в их доме “муж” давно означало “плати и молчи”. А он последние месяцы и платил, и молчал, и только иногда срывался на грубость, когда уже некуда было деваться.
Кира вошла на кухню. Чистые руки, мокрые пряди выбились из-под шапки, чемоданчик поставила аккуратно у стены.
— Я готова, — сказала она.
— Хорошо, — Кирилл встал. — Снимай куртку. Сейчас покажу, где ты будешь спать.
— В кладовке, — громко сказала Ира, не глядя на девочку. — Там хотя бы тихо.
Кира застыла.
— Ира! — Кирилл резко повернулся. — Ты что творишь?
— Я сказала правду. Там есть место. Там можно раскладушку поставить. И вещи — в коробки. У нас, кстати, есть коробки, в них твои “планы на жизнь”.
Тимофей тихо прыснул, но быстро сделал серьёзное лицо.
Кирилл наклонился к Кире:
— Ты будешь спать не в кладовке. Ты будешь спать… — он оглянулся, будто искал поддержку у стен, — в кабинете. Я всё перенесу.
Ира подняла брови:
— Перенесёшь? Куда?
— Куда-нибудь.
— Отлично, — Ира встала. — А я тогда куда-нибудь тоже. Только, Кирилл, помни: это не “куда-нибудь”. Это развод.
— Ира, давай без шантажа.
— Это не шантаж. Это выбор. Ты его любишь.
Тимофей отодвинул тарелку:
— Пап, а можно я скажу? — он посмотрел на Киру. — Ты… извини, но ты реально нам мешаешь.
Кира тихо ответила:
— Я не хотела мешать. Я думала… папа сказал…
Кирилл почувствовал, как его внутри поднимается злость, но злость бессильная: не та, что помогает, а та, что сжигает.
— Тимофей, — сказал он очень ровно, — ты сейчас говоришь так, как будто это игрушка. Это человек. И она — твоя сестра.
— Никакая, — Тимофей пожал плечами. — У меня одна семья.
Ира подхватила:
— Вот. У ребёнка есть здравый смысл. Не то что у тебя, Кирилл.
Кирилл сжал кулаки.
— Хорошо. Тогда так. Я переношу кабинет. Кира будет там. И если я услышу ещё раз “кладовка” — я сам тебя туда поселить могу, Ира. Поняла?
Ира посмотрела на него с удивлением, будто впервые увидела, что он умеет говорить жёстко.
— Ничего себе, — сказала она. — Ты прям расправил плечи. На чужом ребёнке мужиком стал.
Кирилл промолчал. Он не хотел давать ей удовольствие — спорить бесконечно.
В следующие дни всё пошло так, как и должно было пойти в нормальной семье… то есть никак.
— Пап, у меня зубная паста закончилась, — сказала Кира на третий день.
Ира тут же отозвалась из комнаты:
— Пусть твою пасту твоя мать покупает.
— Ира, — Кирилл устало, — я куплю.
— Купи, — Ира кивнула. — И ещё купи ей отдельную тарелку. А то вдруг наш сервиз от чужих рук расплавится.
Тимофей стал “случайно” занимать кабинет, когда Кире нужно было переодеться.
— Я тут зарядку забыл, — говорил он и стоял в дверях, пока девочка краснела и прятала глаза.
— Тимофей, выйди, — просил Кирилл.
— Пап, ты чего? Я дома.
— Она тоже дома.
— Пока, — добавлял Тимофей.
Кира старалась быть удобной: убирала за собой, говорила “пожалуйста”, складывала одежду ровными стопками. От этого становилось только хуже: Ира воспринимала вежливость как хитрость.
Однажды вечером Кирилл вернулся пораньше — редкая удача. В прихожей он услышал голос Иры.
— Ты у нас кто? — говорила она негромко, но так, что каждое слово было как шпилька. — Ты у нас тут “доченька”? Так вот, “доченька”, вещи не берут без спроса.
— Я не брала, — тихо отвечала Кира. — Я только посмотрела.
— Посмотрела она. А у меня в ящике деньги лежали. Ты их тоже “посмотрела”?
Кирилл вошёл на кухню.
— Что происходит?
Ира не смутилась.
— Происходит то, что я говорила. Девочка шарит по шкафам.
Кира подняла глаза на Кирилла — и в этих глазах было не “спаси”, а “я знала”.
— Пап, — сказала она спокойно, — я открыла ящик, потому что хотела карандаш. Там была коробка с бумажками.
— С бумажками, — Ира усмехнулась. — Так она у нас ещё и образованная. Кирилл, у меня пропали две тысячи.
— Ира, — Кирилл устало, — ты уверена, что пропали? Может, ты сама…
— Ага, — Ира кивнула. — Конечно. Я сама украла у себя. Удобно.
Тимофей появился в дверях, жуя яблоко.
— Мам, а может, это она? — сказал он легко. — Ну, типа, привыкла…
— Тимофей! — Кирилл повысил голос. — Ты сейчас о чём?
— Да ладно, пап, — Тимофей пожал плечами. — Люди разные бывают.
Кирилл посмотрел на Иру.
— Ты серьёзно? Ты при ребёнке устраиваешь допрос?
— А ты серьёзно? — Ира шагнула ближе. — Ты притащил сюда чужую девочку и делаешь вид, что это нормально. Кирилл, ты вообще видишь, что происходит с нашим домом?
— Это ты делаешь так, чтобы он развалился, — тихо сказал Кирилл.
Ира замерла на секунду — и вдруг улыбнулась.
— Отлично. Значит, я виновата. Слушай, Кирилл, ты же любишь правду? Давай правду. Ты ведь не просто так её притащил. Ты хочешь выглядеть хорошим. Перед кем? Перед Таней? Перед собой? Перед богом? Или просто стыдно стало, что ты восемь лет… — она сделала паузу, — что ты восемь лет жил спокойно.
Кирилл сглотнул.
— Ира, я делаю то, что обязан.
— Обязан? — Ира подняла брови. — Тогда и мне кое-что обязан. Например, не превращать меня в няньку и “злую мачеху”.
Кира тихо сказала:
— Я могу уйти.
Кирилл резко повернулся к ней:
— Куда “уйти”?
— В тот… — она запнулась, — где дети живут.
Ира хмыкнула:
— Ну вот. Умная девочка. Сама всё понимает.
Кирилл почувствовал, как у него в голове щёлкнуло что-то холодное.
— Ира, — сказал он очень спокойно, — ты сейчас переступила черту.
— Не говори умных слов, — отрезала Ира. — Ты ими прикрываешься.
— Тимофей, — Кирилл повернулся к сыну, — иди в комнату.
— А чё я? — Тимофей сразу стал дерзким. — Я вообще молчу.
— Иди.
Тимофей ушёл, хлопнув дверью.
Кирилл взял из ящика Ирин кошелёк, раскрыл и достал пачку купюр.
— Вот твои деньги. Они тут.
Ира вспыхнула:
— Ты лазил в моём кошельке?!
— Я искал то, что ты “потеряла”, — сказал Кирилл. — И нашёл. А знаешь, что ещё нашёл? — он вытащил несколько квитанций и бумажек. — Кредиты. Микрозаймы. Ира, ты мне объяснишь?
Ира побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Это не твоё дело.
— Моё, — Кирилл кивнул. — Потому что ты каждый месяц говоришь, что “денег нет”, и требуешь, чтобы я пахал. А сама…
— Я не обязана перед тобой отчитываться, — Ира сказала ровно, но голос дрогнул.
— Тогда и ты не обязана решать, где спит ребёнок, — ответил Кирилл. — У нас, оказывается, в доме много “не обязана”.
Ира резко усмехнулась:
— Вот оно. Ты теперь будешь меня шантажировать? Из-за бумажек?
— Я не шантажирую. Я выбираю. — Кирилл посмотрел на Киру. — Собирайся.
Кира моргнула.
— Куда?
— Пока к моему другу. На пару дней. Я не оставлю тебя тут, где тебя обвиняют в воровстве.
Ира подняла голос:
— Конечно! Удобно! Увёз девочку — и я виновата! Кирилл, ты вообще слышишь себя?
— Слышу, — сказал он. — И знаешь, что я слышу? Что ты разучилась быть человеком, когда тебе неудобно.
— А ты научился? — Ира засмеялась. — Ты научился быть человеком ровно тогда, когда к тебе пришла Таня и сказала: “У тебя ребёнок”. Ты не человек, Кирилл. Ты просто боишься выглядеть плохим.
Кирилл помолчал, потом сказал:
— Может быть. Но я не буду плохим за счёт семилетней девочки.
Ира сжала губы.
— Тогда уходи. Только не забудь: Тимофей остаётся со мной.
Кирилл кивнул.
— Пусть. Если он выбрал твою жестокость — это тоже выбор. Я его не выгоняю. Я просто… — он вздохнул, — я просто больше не могу делать вид, что “семья” — это когда один давит, а остальные терпят.
Они уехали вечером, когда снег пошёл мокрыми хлопьями, и фонари сделали двор похожим на старый фильм: всё серое, но почему-то смешное, как будто жизнь специально добавляет комизма в самый неподходящий момент.
Кира в машине спросила:
— Пап… из-за меня вы ругаетесь?
— Нет, — сказал Кирилл. — Из-за того, что мы давно ругаемся, просто раньше делали вид, что всё нормально.
— А почему делали вид?
Кирилл усмехнулся.
— Потому что взрослые любят делать вид. Это у нас почти национальный спорт.
Кира вдруг улыбнулась — впервые за все дни.
— А вы смешной, пап.
— Спасибо. Мне это редко говорят дома, — пробормотал Кирилл и тут же понял, что сказал лишнее.
Через неделю он снял маленькую двушку на окраине — не геройский поступок, а обычная математика: ипотека, кредиты Иры, алименты, продукты. В новом доме пахло краской и чужими носками прежних жильцов, но там было тихо.
— Это моя комната? — спросила Кира, глядя на узкую комнатушку.
— Твоя.
— Правда?
— Правда. Можем повесить шторы, какие хочешь.
— А можно с котиками?
— Можно с кем угодно, — Кирилл улыбнулся. — Хоть с динозаврами.
Кира подумала и сказала:
— Динозавры смешнее.
Ира подала на развод быстро и громко, как всё, что она делала.
— Ты разрушил семью, — сказала она на встрече у юриста. — Из-за своей… — она запнулась, подбирая слово похлеще, — из-за своей “ошибки”.
Кирилл спокойно ответил:
— Ошибка — это не ребёнок. Ошибка — это когда взрослые ведут себя хуже детей.
Ира посмотрела на Киру, стоящую рядом, и сказала ледяным тоном:
— Пусть сидит тихо. Здесь взрослый разговор.
Кира тихо ответила:
— Я и так тихо.
И от этой фразы Кириллу стало почему-то смешно и горько одновременно: ребёнок учился выживать вежливостью, как взрослые — цинизмом.
Тимофей не звонил долго. Потом однажды написал: “Можно поговорить?”
Встретились у торгового центра — там, где люди всегда выглядят одинаково уставшими и одинаково занятыми, даже если просто пришли купить носки.
— Пап, — Тимофей мял капюшон, — я не… я тогда был злой.
— Я заметил, — Кирилл сказал без улыбки.
— Мама… — Тимофей вздохнул. — Мама всё время говорит, что ты нас предал.
— А ты как думаешь?
Тимофей помолчал.
— Я думаю… ты ушёл не из-за неё. Ты ушёл, потому что дома стало… — он поискал слово, — потому что дома стало мерзко.
Кирилл кивнул.
— Ты умный. Поздно, но умный.
— А Кира… — Тимофей посмотрел в сторону, — она правда… нормальная?
Кирилл усмехнулся.
— “Нормальная” — это что? Не кусается? Не ворует?
Тимофей покраснел.
— Я не это…
— Она ребёнок, — сказал Кирилл. — С характером. С мозгами. И с очень взрослым взглядом для семи лет.
— Можно её увидеть? — тихо спросил Тимофей. — Я… я хочу извиниться.
Кирилл долго молчал, потом сказал:
— Я спрошу у неё.
Дома Кира слушала внимательно, сидя на табуретке, как маленькая начальница.
— Он меня обижал, — сказала она честно. — Зачем мне его видеть?
— Затем, что люди иногда меняются, — ответил Кирилл. — И иногда им надо дать шанс.
— А если он не изменился?
— Тогда ты скажешь “до свидания”, и всё. Ты никому ничего не должна.
Кира подумала и вдруг сказала:
— Ладно. Но я не буду с ним одна.
— Конечно.
В кафе Тимофей пришёл с пакетом и поставил на стол плюшевого медведя — огромного, нелепого, с глупыми глазами.
— Это тебе, — сказал он Кире.
Кира посмотрела на медведя, потом на Тимофея.
— А зачем такой большой?
— Чтобы… — Тимофей растерялся, — чтобы не страшно было.
Кира кивнула.
— Логично.
Тимофей выдохнул.
— Кира, прости. Я был… — он сглотнул, — я был гад.
— Бывает, — спокойно сказала Кира. — Ты же был ребёнок. Только большой.
Тимофей криво улыбнулся:
— А ты маленькая, но как будто взрослая.
— Потому что мне пришлось, — ответила Кира без жалости к себе. Просто как факт.
Кирилл почувствовал, как у него сжалось сердце, но он не дал этому выйти наружу: “розовых соплей” Кира не любила — она их мгновенно считывала.
— Ты правда моя сестра? — спросил Тимофей.
— По папе — да, — сказала Кира. — А по жизни — посмотрим.
Тимофей кивнул:
— Согласен.
Ира, конечно, была против.
— Ты ему мозги промыл, — говорила она Тимофею. — И эта девочка… она тебя использует.
Тимофей однажды ответил:
— Мам, хватит. Я понял, что ты умеешь ненавидеть так, что всем вокруг плохо. Я не хочу так.
Ира замолчала, потому что когда дети вдруг взрослеют, родителям становится страшно: ими перестают управлять.
В их маленькой двушке стало тесно, но как-то правильно. Кира училась, приносила пятёрки и комментировала жизнь так, что Кирилл иногда смеялся вслух.
— Пап, — говорила она, — ты знаешь, что взрослые странные?
— Это мягко сказано.
— Они всё время говорят: “Так надо”. А потом оказывается — не надо.
— Это ты где услышала?
— Я сама поняла, — отвечала Кира и шла делать уроки.
Однажды вечером Тимофей пришёл и помог ей с математикой, терпеливо, без понтов. Кирилл смотрел на них и думал: вот она, семья — не та, которую рисуют в рекламе, а та, которую собирают руками, как шкаф из магазина: долго, с руганью, иногда криво, но если не бросать — стоит.
— Пап, — сказала как-то Кира, когда они пили чай на кухне, — спасибо, что ты меня забрал.
Кирилл посмотрел на неё.
— Это тебе спасибо.
— За что?
— За то, что ты появилась и заставила меня перестать делать вид, что мне “нормально”.
Кира усмехнулась:
— Делать вид — это ваша любимая работа.
— Уже меньше, — сказал Кирилл.
Тимофей кивнул:
— Я тоже меньше. Я понял, что если жить в злобе, потом сам в ней утонешь.
Кира пожала плечами:
— Злость — как грязь на обуви. В дом тащишь — потом удивляешься, почему пол липкий.
Кирилл рассмеялся:
— Слушай, тебе семь лет. Ты откуда такие мысли берёшь?
— Из жизни, — спокойно сказала Кира. — Она у нас тут… насыщенная.
И в этом “насыщенная” было столько иронии, что Кирилл снова подумал: вот уж кого точно не получится отправить “в кладовку”. Эта девочка была не вещь. Она была проверкой. И, как ни странно, шансом.