Порой Антон ловил себя на мысли, что он не живет, а отбывает срок, причем пожизненный. И тюремщиком его была собственная жена, Марина.
С ней нельзя было не считаться. Она входила в комнату не как человек, а как стихийное бедствие: громкий топот, властный голос, который, казалось, вытеснял воздух из пространства. Она была дородной, если не сказать жирной, но не стесняясь ни своего тела, ни аппетита. Её платья были кричаще яркими, украшения массивными, смех густым, раскатистым, способным заглушить телевизор.
Антон, человек тихий, с первого дня чувствовал себя в её присутствии, как на шумном базаре, от которого болела голова.
Они поженились шесть лет назад, и брак этот с самого начала пах перегаром и ложью. Всё случилось в одну новогоднюю ночь, в гостях у общих друзей. Антон, тогда ещё молодой, неловкий инженер, переживавший болезненный разрыв, налил в себя столько водки, что память о том вечере превратилась в сюрреалистичный коллаж из обрывков: мигающие гирлянды, чей-то крик «С новым годом!», и мягкое, податливое тело в блёстках. Лица он не помнил совсем.
Утром, в чужой квартире, с сухостью во рту и ощущением вселенской катастрофы, он увидел спящую рядом Марину. Тихо, чтобы не разбудить толстушку, собрался и ушёл, надеясь, что это дурной сон.
Но сон не кончился. Через месяц с небольшим раздался звонок. Голос в трубке был твёрдым, без капли сомнения или стеснения.
— Антон? Это Марина. Помнишь, мы с тобой на Новый год... Нам нужно встретиться.
Они встретились в кафе. Она сидела напротив, прямая, уверенная, в розовом пуловере, который, как казалось Антону, больше походил на чехол для машины. Говорила чётко, глядя ему в глаза.
— Я беременна от тебя. Больше в то время у меня ни с кем не было. Что будешь делать?
Вопрос был задан ребром. Антон, воспитанный в строгости матерью-одиночкой, с детства усвоивший, что за проступки надо отвечать, внутренне съёжился. Он не помнил ничего с новогодней ночи. Он даже не был уверен, что было что-то. Мысль «а мой ли?» мелькнула в голове, но высказать её вслух он не посмел — это показалось бы низким даже ему самому. Он что-то пробормотал про поддержку, про то, что разберутся. Марина кивнула, будто принимая дань.
Они стали «разбираться». Он ходил с ней к врачу, помогал деньгами, отвозил на разбитой иномарке к родителям в соседний город. Она постепенно входила в его жизнь, как тяжёлый, но неизбежный груз. Он молчал, глотая сомнения. После рождения сына, которого назвали Серёжей, он настоял на тесте ДНК. Марина сначала вспыхнула, обрушила на него шквал обидных слов.
— Что, думаешь, я тебе чужого подсуну? Я что, по подворотням шляюсь? Да ты счастлив должен быть, что такая женщина на тебя внимание обратила!
Но тест сделали. Результат подтвердил отцовство. Антон посмотрел на крошечное, сморщенное личико в конверте, потом на Марину, торжествующую и почувствовал, как вокруг его будущего смыкаются тиски. Быть честным человеком оказалось ужасно неудобно, но он сделал предложение. Она согласилась, даже не начав жеманничать, что нужно подумать.
Так началась их совместная жизнь. Марина до этого снимавшая однокомнатную квартиру, въехала в частный дом Антона, в его тихую, упорядоченную холостяцкую жизнь, словно бульдозер. Она переставила мебель, повесила оранжевые шторы, которые резали глаз, наполнила холодильник майонезными салатами и копчёностями. Её вещи расползлись по всем поверхностям, её духи въелись в стены.
Антон работал инженером-проектировщиком, его дни были наполнены цифрами, чертежами, тишиной офиса. Возвращение домой стало для него испытанием. Уже во дворе он слышал её голос. Она обычно громко разговаривала по телефону с подругой или ругалась с телевизором. Открыв дверь, он попадал под обстрел новостей, жалоб, требований.
— Ты где шлялся? Ужин стынет! Опять эти твои дурацкие совещания? Сережу из сада забирать надо было! Ты хоть помнишь, что у тебя семья есть?
Антон молча раздевался, мыл руки, пытаясь оттянуть момент полного погружения в этот шум.
Он засматривался на других женщин. На хрупкую, как фарфоровая статуэтка, коллегу Аллу, которая говорила так тихо, что к ней приходилось наклоняться. На соседку, стройную брюнетку, выгуливавшую таксу и всегда улыбавшуюся ему застенчиво. Они были из другого мира, мира красоты и тишины. Мира, к которому он принадлежал по рождению. Марина же была воплощением всего, что его отталкивало: громкого, бесцеремонного, физически подавляющего.
Раздражение копилось годами, как ржавчина, разъедая его изнутри. Антона начало бесить абсолютно всё. Её манера чавкать за столом, когда она увлекалась едой, её раскатистый смех над глупыми шутками в комедийных сериалах, её привычка ходить по дому в старом растянутом халате, не стесняясь своих объёмов. Её громкие нотации Серёже, которые больше походили на крик. Даже её забота, грубая и требовательная, казалась ему формой порабощения.
Однажды вечером всё достигло пика. Антон пришёл с работы с жуткой мигренью. Голова раскалывалась, хотелось тишины и темноты. В доме гремела какая-то поп-музыка, Серёжа плакал, не желая есть манную кашу, а Марина, разговаривая по громкой связи с матерью, одновременно пыталась накормить сына.
— Да, мам, понимаю! Сережа, открой рот, я сказала! Не выёживайся!
Антон постоял в прихожей, прислушиваясь к какофонии. Боль за глазами возрастала с каждым её возгласом. Он снял пальто, аккуратно повесил и вошёл в кухню.
— Выключи музыку, пожалуйста, — тихо сказал он. — Голова болит.
Марина на секунду оторвалась от телефона, оценивающе взглянула на него.
— Что? Музыку? Это фон для настроения. Не нравится — иди в комнату. Серёжа, я кому сказала!
— Марина, выключи сейчас же! — Антона повысил голос, что делал крайне редко.
Она фыркнула, но потянулась к пульту от кухонного телевизора. В этот момент Серёжа, решив, что внимание матери отвлечено, шлёпнул ложкой по полной тарелке. Комок манной каши шлёпнулся на линолеум, брызги полетели на Марину.
Она вскрикнула нечеловеческим голосом, швырнула свой телефон на стол и, схватив сына за руку, принялась его трясти.
— Ах ты негодник! Я тебе готовлю, стараюсь, а ты?! Весь пол загадил! Да я тебе!
Антон увидел испуганное, залитое слезами лицо сына и краем глаза заметил, как его собственная, дорогая ему чашка с тонким рисунком, подарок Аллы с работы, стояла на краю стола и вот-вот должна была быть смахнута локтем Марины. Он сделал два шага вперёд, выключил телевизор и заорал:
— Отпусти его. Сейчас же.
Марина замерла, крайне удивлённая. Серёжа вырвался и убежал в комнату.
— Ты что мне указываешь? — прошипела она, оправляясь. — Это сына воспитываю!
— Это не воспитание, это истерика. Ты всегда орёшь. Ты орёшь на него, ты орёшь на меня, ты орёшь в телефон. Я не могу больше это слышать.
Марина опешила. Она привыкла к покорному молчанию мужа, к уходу в себя. Прямая атака была неожиданна.
— Ой, бедненький! Голос на него повысили! Посмотрите-ка какие мы нежные. Радуйся, что у тебя семья есть. Так бы и сдох один в своей конуре!
— Может, и сдох бы, — вдруг спокойно сказал Антон. — Но сдох тихо. А так я каждый день сгораю заживо. Я смотрю на тебя и не понимаю, как меня угораздило. Мне никогда не нравились толстые женщины. Мне не нравились шумные, как ты.
— Ага, понятно! — закричала Марина, и слёзы злости выступили у неё на глазах. — Вон оно что! Я для тебя не достаточно хороша стала? Не воздушная феечка из твоих грёз? Может ты на Аллу из своего офиса, эту мышку тощую, позарился? Я видела, как ты на неё смотришь!
Антон не стал отрицать.
— Это не про неё, Марина. Это про меня. Я живу не своей жизнью, рядом с нелюбимым человеком. И даже ради Серёжи… я больше не могу. Я задыхаюсь.
Он произнёс это вслух впервые. Признался. Вытащил наружу чёрную, ядовитую опухоль, что годами отравляла его изнутри. И в этот момент, странным образом, ему стало легче. Точно закончился долгий, изматывающий шум.
Марина смотрела на него, тяжело дыша. Её лицо, обычно такое яркое и уверенное, вдруг обмякло. В глазах мелькнуло непонимание, а потом горькая обида.
— Так. Поняла. Шесть лет жизни на фиг, ребёнок на фиг, всё на фиг. Потому что я толстая и громкая, — она говорила уже не крича, а почти со слезам. — А кто виноват-то, умник? Кто, спрашивается, полез ко мне пьяный, как сапожник? Я тебя силой, что ли, в постель затащила? Ты сам, сам! А теперь я виновата, что я такая, какая есть?
— Ты не виновата, что ты такая.. — тихо сказал Антон. — И я не виноват, что такой. Мы просто… разные. Как разные виды, которые не могут жить в одной норе. Мы ошиблись, страшно ошиблись. И чем дальше, тем хуже будет всем. Особенно Серёже.
Марина отвернулась, уставившись в окно на темнеющий двор. Плечи её слегка ссутулились.
— И что теперь? — спросила она уже без прежней агрессии.
— Я подам на развод, — сказал Антон. — Мы решим всё с жильём, с деньгами. Я буду платить, сколько положено и хочу видеть Серёжу каждые выходные. Чаще, если получится. Но без скандалов.
— Без скандалов? — она горько усмехнулась. — Легко сказать. А куда я денусь? На работу не устроиться нормальною, с ребёнком-то. Дом твой.
— Мы найдём вариант. Помогу снять что-то на первое время.
Неделю в доме царило напряжение. Они почти не разговаривали, общаясь через короткие, необходимые фразы о быте и Серёже. Антон спал на раскладном диване в зале.
Марина будто сдулась. Она перестала носить яркие платья, ходила в старых спортивных штанах. Говорила тише. Иногда Антон заставал её на кухне, безучастно смотрящей в стену, с немытой посудой в раковине. Её громогласность, что сводила его с ума, стихла.
Он вышел однажды вечером во двор покурить, а Марина в доме укладывала Серёжу. Сквозь приоткрытую форточку доносился её голос. Она пела. Тихо, фальшиво, сбиваясь. Какую-то старую, нежную колыбельную. Антон никогда не слышал, чтобы она пела. Он замер с сигаретой в руке, слушая этот неуверенный, тихий голос. И его сердце, к его собственному удивлению, сжалось не от раздражения, а от острого чувства вины.
Через неделю, окончательно все обдумав, он подал заявление о разводе. Началась муторная процедура. Были слёзы, были новые вспышки гнева у Марины. Но точка невозврата была пройдена в тот вечер на кухне, когда он наконец признался себе самому.
В день судебного заседания Антон стоял у зеркала, завязывая галстук. Он видел своё отражение: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, но и новый, твёрдый блеск в глубине зрачков. Впереди была не свобода в её радостном понимании, а другая жизнь — одинокая, с алиментами и редкими встречами с сыном.
Он вздохнул, поправил узел и, взяв папку с документами, и вышел из дома.
Развод дался не просто. Марина, после первоначального шока и угасания, словно собрала все свои силы для последней битвы. Она уже не плакала, а отстаивала каждую копейку, каждый час отца с Серёжей.
Антон, истощённый внутренне, часто просто соглашался, лишь бы это закончилось. Он отдал ей большую часть накоплений, обязался выплачивать алименты и оплатил на полгода однокомнатную съёмную квартиру. Взамен он получил право видеть сына каждые вторые выходные.
Первое время в пустом доме он ощущал не эйфорию, а глухую пустоту. Тишина, о которой он так мечтал, давила на уши. Он скучал по Серёже до физической боли в груди. Но мысль о возврате, о том хаосе и громе, что были раньше, вызывала у него почти инстинктивное отвращение. Нет, назад пути не было!
Именно в этот момент Алла, та самая коллега-«феечка», вдруг стала обращать на него больше внимания. Раньше их общение ограничивалось дежурными улыбками у кофемашины и обсуждением рабочих моментов. Теперь она сама подходила, спрашивала, как дела, смотрела большими, выразительными глазами, полными сочувствия.
— Антон, вы просто ужасно выглядите, — сказала она однажды, мягко положив тонкую руку на его рукав. — Это всё так тяжело. Вы не должны быть одни.
Её голос был мелодичным лекарством для его израненных слуховых рецепторов. Она была воплощением всего, что он себе рисовал: миниатюрная, с аккуратными чертами лица, всегда безупречно и с большим вкусом одетая. Она пахла не тяжёлыми духами, а лёгким, свежим ароматом дорогого мыла и чего-то цветочного. Рядом с ней он чувствовал себя галантным рыцарем, защитником хрупкого прекрасного создания.
Они начали встречаться. Сначала за чашкой кофе после работы. Потом походы в кино, где она молча смотрела на экран, а он украдкой наблюдал за игрой света на её идеальном профиле. Алла казалась ему оазисом спокойствия, утончённости и эстетики. Когда он впервые поцеловал её у подъезда её дома, ему показалось, что он наконец-то дотронулся до желанной жизни.
Алла была помешана на внешности. Не только своей — на эстетике всего, что её окружало. Она могла двадцать минут выбирать десерт в кафе, оценивая не вкус, а то, как он будет смотреться в её инстаграме. Её квартира напоминала студию для фотосессий: всё в ней было выдержано в бело-бежевых тонах, ни одной лишней вещи на виду, только дизайнерские элементы. Антон, привыкший к хаотичному, но живому уюту дома, чувствовал себя здесь как в музее.
— Ты знаешь, мне кажется, эта ваза не совсем гармонирует с линией этого столика, — могла задумчиво сказать Алла, лёжа на идеально заправленном диване.
Она считала себя не просто симпатичной, а исключительной, подарком Антону. И этот подарок требовал соответствующей упаковки и обслуживания.
— Антон, милый, ты видел те туфли на каблуке-шпильке от того итальянского бренда? — начинался разговор, который всегда имел одну концовку. — Они просто созданы для меня. Но цена, конечно, грабительская… Хотя, знаешь, настоящая женщина должна иметь одну такую пару. Это инвестиция в образ.
Он покупал. Сначала туфли, потом сумку. Потом посещение какого-то косметолога «от Бога», чьи услуги стоили как его половина зарплаты. Он тратил на неё деньги, которые откладывал на машину, на возможный отпуск, на подарки Серёже. Ему казалось, что так и должно быть. Мужчина должен обеспечивать, ухаживать, баловать. Особенно такую женщину, как Алла. Она же дарила ему свою красоту, свою утончённость, своё присутствие. Это была сделка, условия которой он поначалу не осознавал.
Через несколько месяцев Алла, сославшись на проблемы с арендой своей студии, мягко намекнула, что не видит смысла тратить деньги. Антон, окрылённый, предложил ей переехать к нему. Он видел в этом логичный шаг к созданию новой, правильной семьи.
Она переехала с четырьмя огромными чемоданами и сразу принялась наводить свой порядок. Её бело-бежевая эстетика вступила в противоречие с его громоздкой мебелью и обоями.
— Боже, этот диван… Он просто убивает всё пространство, — вздохнула она в первый же вечер. — И эти шторы… Они словно из дешёвого хостела. Нам нужно с этим что-то делать.
«Нам» на деле означало Антону. Выходные теперь были посвящены не отдыху, а походам по мебельным и дизайнерским магазинам. Он выкладывал последние деньги, чтобы купить правильный диван, правильный торшер, правильные подушки. Дом постепенно преображался, становясь стильным и абсолютно безликим, как номер в хорошем отеле. В нем не было ни души, ни намёка на него самого или на Серёжу, чьи игрушки и рисунки были убраны в комод, чтобы не нарушали гармонию.
И очень скоро Антон понял, что с Аллой не просто тяжело. С ней было невыносимо по-другому. Если Марина была открытым, шумным, требовательным бульдозером, то Алла оказалась тонкой, но невероятно прочной паутиной, опутывающей каждое его действие, каждый рубль, каждую минуту.
Она совсем ничего не делала по дому. Она считала, что быт — это удел людей без амбиций и вкуса.
— Милый, я сегодня сделала маникюр, — говорила она, лёжа с планшетом на новом диване, в то время как Антон, вернувшись после десяти часов работы, стоял у раковины с горой немытой посуды. — Не могу же я рисковать им рисковать. Ты же понимаешь? К тому же моющие средства... у меня очень чувствительная кожа.
— Алла, я устал, — пробовал он возразить в первый раз.
— Я тоже устала, — отвечала она, не отрывая глаз от экрана. — И, кстати, у нас заканчивается кофе. Нужно купить тот, швейцарский, в зёрнах. Тот, что ты брал, отдаёт горечью.
Она не умела и не собиралась учиться готовить.
— Кухня — это место для прислуги или для очень скучных женщин, — заявляла она.
Они питались дорогими доставками или Антон, после всех дел, пытался что-то приготовить.
Аллу не интересовала его усталость, его переживания о Серёже. Её мир вращался вокруг неё самой: её внешности, её впечатлений, её комфорта. Разговоры с Мариной, какими бы скандальными они ни были, хотя бы были диалогами, пусть и в форме перепалки. С Аллой же диалога не получалось. Была её монологическая речь, полная «я», «мне», «меня», и его роль благодарного слушателя и исполнителя.
Однажды пятничным вечером, после особенно тяжёлой недели, он пришёл домой с букетом дорогих пионов, которые она любила. Он надеялся, что они просто поужинают, посмотрят кино, он обнимет её, и этот тактильный контакт, эта близость снимет накопившееся напряжение.
Алла приняла цветы с лёгкой, привычной улыбкой, поставила их в вазу, сделала несколько кадров для соцсетей и, повернувшись к нему, сказала:
— О, кстати, я забронировала столик в этот новый ресторан на набережной. Там безумно дорого, но говорят, интерьер — космос. Нужно будет тебе надеть тот голубой галстук, он хорошо смотрится в инстаграм-сторис. И, пожалуйста, побрейся перед выходом.
Антон опустился на стул, смотря на её идеальную фигуру и вспомнил, как Марина, бывало, в пятницу, могла нажарить целую сковороду картошки с грибами, пахнущую чесноком, и кричала: «Антон, садись жрать, пока горячее!» Это раздражало, бесило, но в этом было что-то... живое. Грубое, но щедрое. Не требующее от него быть кем-то иным, кроме как уставшим мужчиной, пришедшим домой.
— Алла, — тихо начал он. — Я не хочу никуда идти. Я вымотан. В воскресенье я забираю Серёжу на целый день и хочу выспаться.
Она медленно повернулась к нему, её красивое лицо выразило крайнее недоумение, почти оскорбление.
— Что? Но я же уже записалась. Ресторан бронируется за неделю! Ты понимаешь, о чём ты?
— Я понимаю, что я устал. И что наши планы всегда — это твои планы. Мне тоже иногда нужно отдыхать.
— Отдыхать? Здесь? — она презрительно оглядела комнату, которую он для неё преобразил. — Чтобы вариться в этой… серой обыденности? Антон, я не для этого с тобой. Я приношу в твою жизнь красоту, стиль, уровень. А ты предлагаешь отдыхать. Как твой быт с… с твоей жирной Мариной.
Это прозвучало как пощёчина. Но не обидная, а отрезвляющая. Он вдруг ясно увидел картину. Он сбежал от одного вида рабства — грубого, шумного — и добровольно надел на себя другое: изящное, тихое, но куда более беспощадное в своей холодной эгоцентричности. Марина хоть что-то отдавала: свой неуёмный темперамент, свою энергию, свою заботу-тиранию. Алла только потребляла. Потребляла его деньги, его время, его силы, его остатки самоуважения, выкачивая их под соусом «красоты и уровня».
— Ты права, — неожиданно для себя спокойно сказал он. — Ты не для этого. И я, видимо, не для этого тоже.
Он встал, прошёл в спальню и начал не спеша складывать ее вещи в спортивную сумку. Алла замерла в дверном проёме, наблюдая за ним с растущим недоверием.
— Ты что, это… собираешься выгнать меня? Из-за какой-то глупости?
— Это не глупость, Алла. Я думал, что хочу тишины и тонких линий. Но я вновь ошибся. Прости.
Алла уходила со скандалом. Оказалось, она тоже может быть весьма шумной. Он кричала, что потратила на него свое драгоценное время, что он должен ей ноги целовать, за то что снизошла до такого деревенщины. Много всего было сказано ей.
И вот он снова был один.
Прошла неделя. Месяц. И в эти долгие, тихие вечера, когда он мыл одну-единственную тарелку после ужина, его мысли всё чаще и чаще, против его воли, возвращались к Марине.
Он вспоминал не её крики, а странные, выпадающие из общего хора моменты. Как она, вся взъерошенная, сидела ночью с температурившим Серёжей на руках, качая его и бормоча что-то. Как она однажды, после его особенно удачного рабочего проекта, испекла пирог и поставила его на стол с таким видом, будто это торт от самого лучшего кондитера города. Как она могла засмеяться так искренне и громко над глупой шуткой по телевизору, что этот смех, против его воли, вызывал у него улыбку.
Он думал о её заботе. Грубой, навязчивой, лишённой изящества, но заботе. Она спрашивала, поел ли он, пусть и крича это с кухни. Она покупала ему носки. Она была вместе с ним в этой жизни. Алла же была красивой картиной, которую нужно было охранять и освещать.
Мысль вернуть Марину начала потихоньку, как ядовитый сорняк, прорастать в его сознании. Это было признанием собственного поражения на всех фронтах. Может, это и есть его крест? Может, он просто не создан для какой-то иной, «правильной» жизни? Может, этот шум и есть его плата за то, чтобы не быть одним, за то, чтобы каждый день видеть сына?
Он взял телефон. Палец замер над её номером. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло. Сделать этот звонок означало сдаться. Признать, что весь его болезненный путь на свободу был ошибкой. Унизить себя. Но продолжать жить в этой ледяной, одинокой пустоте… сил не было.
Он всё-таки набрал номер. Сигналы пошли долгими, мучительными гудками. Он уже почти положил трубку, когда на том конце её сняли.
— Алло? — прозвучал её голос, и в нём не было ни капли удивления, как будто она ждала этого звонка. Ждала с того самого дня, когда он ушёл.
Антон закрыл глаза. Ему предстояло сказать первое слово. И от этого слова зависело всё, что будет дальше. Он сделал глубокий вдох, готовый к капитуляции, к возврату в прошлое, из которого он с таким трудом выбрался.