Зал сельского ресторана «Золотая нива» был залит светом тяжелых люстр, отражавшимся в гранях хрустальных бокалов. Воздух застыл, пропитанный ароматами запеченного гуся, дорогих духов и того особого, хмельного веселья, которое бывает только на больших свадьбах.
Марина сидела во главе стола, чувствуя, как внутри всё поет от тихой, выстраданной радости. Ее Артем, ее гордость, ее единственный смысл жизни, сегодня начинал свой путь. Он выглядел невероятно статным в темно-синем костюме, а его невеста, нежная Аленка, напоминала фарфоровую статуэтку. Марина смотрела на сына и видела в нем черты своего покойного мужа Игоря — ту же упрямую складку между бровей, тот же разворот плеч. Или ей просто хотелось это видеть? За тридцать лет она так глубоко вросла в свою тайну, что та стала ее кожей, ее правдой.
— Горько! Горько! — в десятый раз за вечер затянул дружка, и гости подхватили многоголосым хором.
Марина улыбнулась, готовясь аплодировать, но вдруг общий гул прорезал скрипучий, дребезжащий голос, от которого по спине пробежал ледяной холод.
— А чего горько-то? — баба Зина, соседка через три дома, поднялась, опираясь на край стола. Ее лицо, раскрасневшееся от домашней наливки, светилось недобрым торжеством. — Невеста-то знает, что за подкидыша идет?
Музыка внезапно оборвалась. Скрипнул отодвигаемый стул. В наступившей тишине было слышно, как тяжело дышит старый кондиционер под потолком.
— Что вы несете, баб Зин? — голос Артема дрогнул, но он попытался перевести всё в шутку. — Перебрали лишнего? Сядьте, отдохните.
— А то и несу! — старуха выпрямилась, ловя на себе испуганные взгляды односельчан. — Думаешь, породистый? Мать твоя, Маринка-то, бесплодная была как пустыня. Все пороги оббила, пока в город не уехала. Вернулась с кульком, мол, родила у родственников. А мы-то знали! Взяла тебя в доме малютки, отказника. Вся деревня об этом шепчется тридцать лет, а ты один как дурак живешь, правды не ведаешь!
Марина почувствовала, как стены ресторана начали медленно сжиматься. Кислород исчез. Она видела, как Аленка испуганно прижала руки к груди, как замерли гости, боясь пошевелиться. Но страшнее всего был взгляд Артема. Он медленно поворачивал голову к матери, и в его глазах, еще минуту назад сиявших счастьем, теперь плескался первобытный ужас.
— Генетика-то у тебя гнилая, алкашная! — продолжала баба Зина, не чувствуя, как зять дергает ее за рукав, пытаясь усадить. — Мать твоя настоящая под забором тебя скинула. Видано ли дело — в приличную семью такую кровь тащить?
— Замолчите… — прошептала Марина, но звук не выходил из горла. — Пожалуйста, замолчите.
Артем встал. Его движения были механическими, как у заведенной куклы. Он смотрел на Марину в упор, игнорируя всхлипывающую невесту и ропот за столами.
— Мама, это правда? — его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар хлыста. — Скажи мне сейчас, глядя в глаза. Это правда?
Марина хотела встать, подбежать к нему, обнять, как в детстве, когда он падал и разбивал коленки. Она хотела закричать, что это ложь, что он — ее плоть и кровь, что она помнит каждую минуту его младенчества. Но правда, копившаяся десятилетиями, тяжелым свинцом осела в груди. Она не могла лгать. Больше нет.
— Артемка… сынок… это не имеет значения… — выдавила она, и по ее щеке поползла одинокая слеза, размывая праздничный макияж.
— Значит, правда, — Артем отступил на шаг, словно она была заражена проказой. — Ты лгала мне тридцать лет. Каждый день. Каждое утро, когда варила кашу, каждое 1 сентября, когда говорила, что я вылитый отец… Ты смотрела мне в глаза и врала.
— Я любила тебя! Я люблю тебя больше жизни! — Марина наконец обрела голос и сделала шаг к нему.
— Отойди! — выкрикнул он так громко, что зазвенели бокалы. — Чья во мне кровь? Кто я такой? Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты построила мою жизнь на фундаменте из мусора и лжи!
Он сорвал с лацкана бутоньерку — нежный белый бутон розы, который Марина сама выбирала утром, — и бросил его на пол. Хрупкие лепестки разлетелись по грязному кафелю.
— Артем, подожди! — Аленка схватила его за руку, но он резко вырвался.
— Не трогай меня. Мне нужно… мне нужно уйти.
Он развернулся и бросился к выходу, расталкивая гостей. Двери ресторана распахнулись с грохотом, впуская в душный зал прохладу летних сумерек.
Марина стояла посреди зала, окруженная десятками пар глаз — сочувствующих, любопытных, злорадных. Баба Зина с победным видом допивала чей-то морс. Аленка рыдала на плече у матери. Свадебный торт, огромный, пятиярусный, символ сладкой будущей жизни, казался теперь нелепым памятником на могиле ее семьи.
Марина медленно опустилась на стул. Мир вокруг перестал существовать. Она видела только маленького мальчика с вихрастой челкой, который когда-то прибежал к ней с охапкой полевых ромашек и сказал: «Мамочка, я всегда буду защищать тебя».
Защитник ушел. Оставив ее одну в руинах того, что она так бережно строила тридцать лет.
Холодный ночной воздух не приносил облегчения. Артем бежал по ночному поселку, не разбирая дороги. Лакированные туфли скользили по гравию, дорогой пиджак был расстегнут и хлопал по бокам, словно подбитое крыло. В ушах все еще звенел торжествующий голос бабы Зины: «Генетика-то гнилая... алкашная».
Каждый дом в деревне, мимо которого он пробегал, казался ему теперь враждебным. За каждым забором, в каждом освещенном окне прятались люди, которые знали. Знали, когда он шел в первый класс, знали, когда получал диплом, знали, когда вел Аленку знакомиться с матерью. Все эти годы они смотрели на него с этой приторной жалостью: «Надо же, подкидыш, а какой человеком вырос». Или с опаской: «Жди, когда нутро-то полезет».
Он остановился у старого обрыва над рекой, там, где они с Игорем — человеком, которого он считал отцом — когда-то ловили рыбу. Тяжело дыша, Артем опустился на траву. Руки дрожали.
— Кто я? — прошептал он в темноту. — Если я не его сын, то чьи у меня руки? Чье сердце?
Перед глазами стояло лицо Марины. Ее беззащитный, затравленный взгляд. Он всегда считал ее святой. Женщиной, которая после смерти мужа не вышла замуж, посвятив себя единственному сыну. А теперь эта святость казалась ему липкой, удушающей маской. Она не просто скрыла правду — она украла у него право знать самого себя.
Тем временем в ресторане тишина сменилась гулом. Гости начали расходиться, стараясь не смотреть на Марину. Аленка, бледная как полотно, сидела в углу, окруженная родственниками. Ее мать, женщина жесткая и практичная, уже что-то яростно выговаривала сватам.
Марина поднялась. Она двигалась как во сне. Ей хотелось крикнуть им всем: «Уходите! Это мое горе, не ваше!», но сил не было. Она вышла на крыльцо. Ночь пахла жасмином и сыростью.
— Марина, — из тени деревьев вышел участковый, старый друг их семьи, Петр Степанович. — Ты как?
— Где он, Петя? Ты видел, куда он побежал?
— На обрыв, скорее всего. Туда он всегда бегал, когда маленьким обижался. Ты не кори себя так. Зинка — старая гадюка, ей бы только ядом плюнуть.
— Она правду сказала, Петя, — Марина обхватила себя руками за плечи. — Генетика у него... страшная. Если он узнает, кто его настоящий отец, он мне никогда не простит. Даже не того, что я неродная. А того, чью кровь я ему в наследство оставила.
Петр молчал. Он единственный в деревне знал полную историю того «усыновления». Он помнил Марину тридцать лет назад — избитую, отчаявшуюся, потерявшую надежду на материнство.
— Он вырос достойным человеком, Марин. Это твоя заслуга, а не чьих-то там генов. Иди домой. Он придет. Ему нужно перекипеть.
Артем вернулся домой под утро. Забор, который он сам красил в прошлом месяце, крыльцо, которое чинил... Всё казалось чужим. Словно он зашел в музей чужой жизни.
Марина не спала. Она сидела на кухне под единственной лампой. Перед ней стояла нетронутая чашка чая. Когда дверь скрипнула, она вздрогнула, но не обернулась.
— Я хочу знать всё, — Артем вошел в кухню, не снимая обуви. Его голос был седым от усталости. — Имя. Фамилию. Почему меня бросили. И не смей мне врать, мама. Больше не смей.
Марина медленно повернулась. В свете лампы ее лицо казалось старой пергаментной маской.
— Я не врала тебе из злости, Артем. Я защищала тебя от правды, которая могла тебя сломать.
— Защищала? — он горько усмехнулся. — Ты лишила меня выбора. Кто мои родители?
Марина глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду.
— Твоя мать... ее звали Вера. Она была моей дальней родственницей по линии отца. Красивая была, звонкая, как колокольчик. Но пустая. Влюбилась в заезжего типа, он ее поматросил и бросил. Она поняла, что беременна, когда уже поздно было что-то менять.
— А отец? Тот самый, с «гнилой кровью»?
Марина замялась. Ее пальцы судорожно теребили край скатерти.
— Он не был «алкашом», как сказала Зина. Он был хуже. Николай был человеком... страшным. Вспыльчивым, жестоким. Вера боялась его до икоты. Когда ты родился, она оставила тебя в роддоме и просто исчезла. Сбежала, чтобы он не нашел ее через ребенка.
— И где он сейчас? — Артем подался вперед.
— Его нет в живых, Артем. Он погиб в драке, еще когда ты был совсем крохой. Но в нем была какая-то червоточина. Злость беспричинная. Я видела, как он обращался с людьми. Когда мы с Игорем узнали, что Вера отказалась от тебя... мы не сомневались ни секунды. Мы тогда жили в городе, никто не знал о моей неудачной беременности. Мы всё обставили так, будто ты наш. Игорь так тебя любил, Артем! Он ни разу, слышишь, ни разу не вспомнил, что ты не его!
— Но я не его, — отрезал Артем. — Я сын человека, которого боялись до икоты.
Он поднялся и подошел к зеркалу в прихожей. Вглядывался в свое отражение, пытаясь найти в изгибе губ или разрезе глаз черты того самого Николая. Зверя, который жил в его крови.
— Аленка звонила, — тихо сказала Марина. — Она плачет. Она любит тебя.
— Любит кого? Сына уважаемого агронома Игоря Савельева? Или сына жестокого маргинала? — Артем обернулся к матери. — Ты понимаешь, что ты сделала нашу свадьбу поминками? Завтра вся деревня будет смотреть на нее с жалостью. «Бедная девка, за кого замуж вышла».
— Артем, кровь — это не приговор! Это только жидкость в жилах! — Марина вскочила, ее голос сорвался на крик. — Я растила тебя в любви! Я читала тебе сказки, я лечила твои ангины, я гордилась каждой твоей победой! Твое сердце — это мое воспитание, а не чья-то там генетика!
— Мое сердце сейчас разбито, — тихо сказал он. — И это сделала ты.
Он развернулся и ушел в свою комнату, заперев дверь на засов. Марина осталась стоять посреди кухни. Глядя в окно, она увидела, как над деревней занимается бледный, холодный рассвет. Самый страшный рассвет в ее жизни.
Она еще не знала, что настоящая буря только начинается. Потому что баба Зина рассказала далеко не всё. И в шкафу Марины прятался еще один скелет, который мог окончательно уничтожить ее сына.
Утро после несостоявшейся свадьбы было тягучим и горьким, как полынь. В доме Савельевых стояла тишина, которую в деревнях называют «мертвой». Марина сидела на веранде, бессмысленно глядя на свадебный шатер во дворе, который рабочие начали неспешно разбирать. Яркие ленты и белые атласные банты на фоне серого рассвета выглядели как декорации к заброшенному цирку.
Артем вышел из дома в десятом часу. На нем была старая рабочая куртка и джинсы. От вчерашнего щеголя в дорогом костюме не осталось и следа. Его лицо осунулось, глаза запали, а движения стали резкими, почти грубыми.
— Куда ты, сынок? — Марина приподнялась с кресла, протягивая к нему дрожащую руку. — Поешь хоть немного, я оладьи…
— Не называй меня так, — бросил он, не оборачиваясь. — У меня нет имени. Артем Игоревич Савельев умер вчера за свадебным столом. А кто этот человек, который стоит перед тобой — я еще не выяснил.
Он направился к калитке, но наткнулся на Алену. Она стояла там в простом сарафане, с распухшим от слез лицом. В руках она сжимала сверток — видимо, вернула какие-то подарки или вещи.
— Артем, — прошептала она, преграждая ему путь. — Мама говорит, что нам нужно уехать. В город. Давай просто забудем всё, что наплела эта старуха. Мне всё равно, чья в тебе кровь. Я люблю тебя.
Артем посмотрел на нее так, словно видел впервые. В его взгляде не было нежности — только ледяное отчуждение.
— Ты любишь картинку, Алена. Ты любишь сына крепкого хозяина, парня с «хорошей родословной». А если во мне завтра проснется мой папаша? Если я начну крушить всё вокруг, потому что так заложено в ДНК? Ты готова жить с бомбой замедленного действия?
— Ты не такой! — вскрикнула она.
— Откуда ты знашь? — он горько усмехнулся. — Я и сам теперь не знаю. Уходи, Алена. Свадьбы не будет. По крайней мере, не сегодня.
Он отстранил её и зашагал в сторону окраины, к старым заброшенным фермам. Ему нужно было одиночество, но деревня — это не то место, где можно спрятаться.
Марина смотрела им вслед, чувствуя, как сердце заходится в аритмичном танце. Она знала: если Артем начнет копать, он доберется до того, что она похоронила глубже, чем свои мечты о внуках.
— Довольна, змея? — Марина даже не вздрогнула, когда у забора появилась фигура бабы Зины. Старуха пришла «за солью», а на деле — собрать урожай боли, которую она посеяла вчера.
— А чего мне-то быть недовольной? — Зина поджала губы. — Справедливость — она, Маринка, как вода. Всегда дырочку найдет. Ты-то думала, в князи его вывела? А я помню, как твой Игорь его из города привез. Ребенок орал неделю, как оглашенный. Кровь-то не обманешь.
— За что ты нас так ненавидишь, Зина? — Марина подошла к ней вплотную. — За то, что Игорь на тебе когда-то не женился? Тридцать пять лет прошло!
— За то, что ты воровка, — прошипела старуха. — Ты украла у него правду. Ты украла у него его судьбу. А может, и не только у него?
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она поняла намек. Зина знала больше, чем просто факт усыновления.
Артем сидел на бетонной плите у старого колодца. В голове набатом бились слова матери о «страшном человеке» Николае. Он достал телефон и начал вводить поисковые запросы, пытаясь найти хоть какие-то зацепки в архивах районных газет тридцатилетней давности. «Николай… Вера… Драка… Смерть».
Информации было мало, но один заголовок в оцифрованном архиве «Сельского вестника» за 1996 год заставил его замереть: «Трагедия в поселке Заречье: бытовой конфликт привел к гибели двоих».
Артем начал вчитываться. В статье говорилось о драке между местным жителем Николаем К. и его собутыльником. Но в конце была приписка: «Сожительница погибшего, Вера М., скрылась в неизвестном направлении, оставив младенца в опасности. Ребенок был изъят органами опеки».
«Оставив в опасности». Эти слова обожгли его. Мать не просто отказалась от него — она бросила его умирать в холодном доме.
— Ищешь корни, сынок? — над ним нависла тень.
Это был Петр Степанович. Участковый присел рядом, закуривая дешевую папиросу.
— Марина рассказала тебе про Николая? — спросил старик, выпуская дым.
— Сказала, что он был зверем. И что он мертв.
— Мертв-то он мертв, — Петр помолчал. — Да только не всё тебе мать договорила. Видишь ли, Артем… Николай не просто так погиб в той драке. Твой отец, Игорь, в тот вечер был там.
Артем резко обернулся. Мир вокруг него снова начал рушиться, слой за слоем.
— Что вы сказали? Отец… Игорь был в Заречье?
— Они с Маринкой тогда только узнали, что у нее никогда не будет детей. Игорь места себе не находил. Поехал в Заречье за запчастями, зашел в ту хату… Там Николай твою мать бил смертным боем. Игорь вступился. Завязалась драка. Николай упал, ударился виском об угол печи. Сразу насмерть.
Артем слушал, боясь дышать.
— Мой отец… убил моего биологического отца? — его голос превратился в хрип.
— Это была самооборона, — быстро добавил Петр. — Я тогда молодым лейтенантом был, дело замяли. Никто не хотел портить жизнь хорошему человеку из-за такого подонка, как Колька. А Вера, когда увидела, что сожитель мертв, испугалась, что её как соучастницу приплетут. Хватила документы и сбежала. А ты в люльке остался. Игорь тебя не смог там оставить. Он тебя домой привез. Маринке в ноги упал: «Вот наш сын». Они потом через полгода всё официально оформили, через городские связи, будто из детдома взяли.
Артем закрыл лицо руками. Его трясло. Человек, которого он считал идеалом доброты, оказался убийцей. Женщина, которую он считал матерью — соучастницей лжи, замешанной на крови.
— Так значит, я — плата за убийство? — Артем вскочил. — Они взяли меня, чтобы замолить грех? Чтобы Игорю легче спалось после того, как он человека жизни лишил?
— Не смей так говорить! — рявкнул Петр. — Он тебя любил больше жизни! Он ради тебя на это пошел!
— Он ради себя на это пошел! Чтобы его жена не выла по ночам от пустоты в животе!
Артем бросился прочь от колодца. Теперь он знал правду, и эта правда была чернее самой темной ночи. Он не просто «подкидыш». Он — живое напоминание о преступлении.
Он не заметил, как ноги сами принесли его к дому бабы Зины. Старуха сидела на лавке, словно ждала его.
— Ну что, узнал про батьку-героя? — осклабилась она. — А хочешь знать, где твоя мамка Вера сейчас? Она ведь не умерла. Она живет в соседнем районе. Совсем опустилась, говорят, но живая. Хочешь адрес, «сынок»?
Артем посмотрел на нее. В эту минуту он почувствовал, как внутри него что-то действительно ломается. И в этом разломе просыпается та самая холодная, темная ярость, о которой предупреждала Марина. Генетика или обстоятельства? Ему было всё равно. Он хотел только одного — посмотреть в глаза женщине, которая его бросила, и женщине, которая его украла.
Дорога до поселка Красный Луч заняла два часа, но для Артема они растянулись в вечность. Он вел машину по разбитому асфальту, а в голове на повторе крутились кадры из прошлого: отец учит его забивать первый гвоздь, отец дарит ему первый велосипед, отец смотрит на него с такой безграничной теплотой, в которой Артем никогда не смел сомневаться.
«Убийца», — шептало сознание.
«Спаситель», — отзывалось сердце.
Адрес, который дала баба Зина, привел его к покосившемуся бараку на окраине. Забор здесь давно сгнил, а двор зарос лебедой в человеческий рост. Артем вышел из машины, чувствуя, как его охватывает мелкая дрожь. В кармане куртки лежали ключи от его новой квартиры в городе — свадебный подарок Марины. Теперь они казались ему раскаленными углями.
Он постучал в облупившуюся дверь. Изнутри донесся кашель, шарканье, и на порог вышла женщина. Ей было чуть больше пятидесяти, но выглядела она на все семьдесят. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, мутные глаза и запах застарелого перегара — в ней не осталось ничего от той «звонкой Веры», о которой вспоминала Марина.
— Чё надо? — прохрипела она, прищурившись на солнце. — Денег не дам, самой мало.
Артем замер. Он искал в этом лице хотя бы тень себя. Но видел лишь пустоту.
— Меня зовут Артем, — тихо сказал он. — Я сын Николая Кравцова.
Женщина вдруг осела, ухватившись за дверной косяк. Ее взгляд на мгновение прояснился, в нем вспыхнул первобытный, животный страх.
— Нету его… Кольки нету… Убили его… — забормотала она.
— Я знаю. Я пришел спросить про ребенка. Которого ты бросила в люльке тридцать лет назад.
Вера вдруг мелко затряслась и начала отступать вглубь темного коридора.
— Иди отсюда! Иди, откуда пришел! Я знать тебя не знаю! У меня нет детей! Мне тогда самой жить не на что было, а Колька... он бы тебя убил, если б увидел, как ты на него не похож! Ты же не его был! Не его!
Эти слова ударили Артема сильнее, чем новость об усыновлении.
— Что ты сказала? — он шагнул в дом. — Как это — не его?
— А так! — Вера сорвалась на визгливый крик. — Гуляла я! Боялась его, а гуляла с городским, заезжим. А когда ты родился, Николай орал, что пришибет обоих, если узнает. Когда его в драке того... я поняла: если останусь с тобой, меня или посадят, или его дружки прирежут. Я и убежала! А ты... ты живой? Ну и живи! Чего пришел? Денег хочешь? Нет у меня денег!
Она захлопнула дверь прямо перед его носом. Артем остался стоять в пыли, слушая, как за дверью звякают бутылки.
Внезапно наступила тишина. Оглушительная, прозрачная тишина. Генетика? Гнилая кровь? Жестокость? Всё, чем его пугали, всё, чего он боялся в себе последние двенадцать часов, рассыпалось в прах. Он не был наследником монстра. Он был ребенком случая, которого спасли от неминуемой смерти.
Марина сидела на крыльце, когда машина Артема затормозила у ворот. Она не встала. Она просто ждала приговора. За ее спиной, в дверях, стояла Алена. Девушка не ушла домой. Она всю ночь просидела рядом с Мариной, слушая ее исповедь.
Артем вошел во двор. Он шел медленно, глядя себе под ноги. Остановился в трех шагах от крыльца.
— Я видел её, — сказал он, не поднимая глаз.
Марина закрыла лицо руками.
— Прости меня, Артемка. За то, что не сказала. За то, что Игорь… он не хотел, клянусь, он просто защищал.
— Он защищал не себя, — Артем поднял голову. В его глазах больше не было льда. — Он защищал тебя. И он защищал меня. От той ямы, в которой я сегодня побывал.
Он подошел к матери и опустился перед ней на колени, положив голову на ее натруженные ладони.
— Ты — моя мать. Единственная. И никакой другой правды мне не нужно. Прости, что я усомнился. Прости, что бросил тебя там, в зале…
Марина зарыдала — впервые за эти сутки вслух, навзрыд, выпуская всю боль и страх тридцатилетней выдержки. Она гладила его по волосам, как маленького, и ее слезы падали на его плечи, смывая позор и ложь.
Алена сделала шаг вперед и осторожно положила руку на плечо Артема. Он потянулся к ней, переплетая свои пальцы с её.
Свадьбу доигрывали через неделю. Не в ресторане, а дома, в саду, под старыми яблонями, которые сажал еще Игорь. Гостей было немного — только те, кто не отвел глаз в ту страшную ночь.
Баба Зина в этот день не вышла из дома. Говорили, что ее собственный внук, узнав о ее поступке, накричал на нее и уехал в город, пообещав больше не возвращаться. Зло вернулось к тому, кто его породил.
Когда настало время тостов, Артем встал с бокалом в руке. Он посмотрел на Марину, которая сидела рядом с ним, сияя в новом шелковом платке.
— Я хочу выпить за своего отца, — громко произнес Артем. — За Савельева Игоря Ивановича. Человека, который научил меня быть мужчиной. Который показал мне, что отец — это не тот, кто дал жизнь, а тот, кто готов отдать за тебя свою душу. И за маму. Которая хранила мой покой ценой собственного сердца.
Он пригубил вино и повернулся к Алене.
— И за нашу будущую жизнь. В которой никогда не будет места лжи. Какой бы страшной ни казалась правда, она всегда лучше самого красивого обмана.
Над садом плыл тихий вечер. Где-то в траве стрекотали кузнечики, пахло скошенной травой и пирогами. Жизнь продолжалась — не идеальная, не причесанная, полная шрамов, но настоящая.
Марина смотрела на сына и знала: теперь он по-настоящему свободен. А ее тайна, ставшая общим грузом, наконец-то перестала тянуть ее к земле, превратившись в фундамент, на котором их семья будет стоять вечно.
