Марина Павловна всегда думала, что самое тяжёлое слово в жизни — «похороны». Оказалось, есть и похуже: «перепиши».
Дочь пришла без звонка, в будний день, когда Марина Павловна развешивала бельё на лоджии. Оля стояла в прихожей в дорогом пуховике и с таким выражением лица, будто уже готова обижаться — осталось только начать разговор.
— Мам, можно поговорить?
Марина Павловна сразу поняла: будет не про здоровье и не про погоду.
* * *
На кухне пахло лимоном и старым деревом: столу было лет тридцать, как и половине их семейных историй. На плите шипела каша — Марина Павловна варила внучке на выходные, привычка осталась. На краю стола лежала папка с документами на квартиру — бабушкину двушку в кирпичном доме, которую Марина Павловна два года назад оформила и стала сдавать.
Квартира держала её на плаву. Не «богатство» — просто ровная опора: лекарства, коммуналка, внучке кружок, раз в год санаторий. И главное — чтобы самой не унижаться, не занимать, не просить.
Оля помолчала, словно собиралась с духом, и выдала:
— Мне надо, чтобы ты переписала на меня бабушкину квартиру.
Марина Павловна даже не вздрогнула. Налила чай. Спросила ровно:
— Зачем?
Оля оживилась, будто репетировала:
— Ну… это же семейное. Так будет проще. У нас планы. Виталик говорит, сейчас выгодная тема, можно вложиться. А квартира будет на мне — это безопасность.
— «Виталик говорит», — повторила Марина Павловна. — А ты что говоришь?
Оля мгновенно вспыхнула:
— Мам, ну ты как всегда! Будто я маленькая. Мне тридцать три. Я замужем. У меня ребёнок. Мне нужно решение, а не допрос.
Марина Павловна кивнула:
— Тогда по-взрослому. Ты хочешь, чтобы я отдала тебе квартиру, которую сдаю, чтобы вы с Виталиком вложились в очередной его «проект».
— Не «очередной»! — Оля хлопнула ладонью по столу. — Это другое. Туристические апартаменты, ремонты, перепродажи…
— Оля, верить можно. Но имущество переписывать — это не вера. Это документ.
Оля упрямо сжала губы:
— Ты мне не доверяешь.
— Я тебе доверяю, — спокойно ответила Марина Павловна. — Я Виталику не доверяю. И твоей привычке бежать за ним — тоже.
— Вот! Ты его ненавидишь! А он меня любит! Он не такой!
Марина Павловна усмехнулась:
— Он «не такой» ровно до первого кассового разрыва.
* * *
Оля сказала «ненавидишь» — и Марину Павловну почти физически вернуло в прошлое.
Три года назад было слово «машина». Оля тогда просила ласково и правильно: «для ребёнка», «в поликлинику», «чтобы удобно». Марина Павловна купила, оформила на дочь — «ну ты же взрослая».
А через пару месяцев Оля, краснея, призналась:
— Мы её продали. Нам надо было вложиться. Виталик сказал…
Тогда тоже было «другое» и «всё получится». Виталик покупал «курсы» и «консультации», потом они «перезагружались» у моря, а потом «рынок оказался не готов». Машины нет, денег нет, Оля шёпотом в трубку: «Мам, помоги. Только Виталику не говори».
Марина Павловна помогла — потому что дочь и потому что внучка. Но внутри поставила черту: больше не отдавать семье последнюю опору ради мужниных фантазий.
И вот теперь — квартира.
— Это не повторится, — сказала Оля сейчас. — Тогда мы ошиблись. А сейчас он другой. Он серьёзнее. У него всё получится.
— Знаешь, — тихо сказала Марина Павловна, — фраза «у него всё получится» у тебя звучит как молитва. А мне от молитв толку мало. Мне нужен план и ответственность.
Оля взвилась:
— Ты просто не понимаешь, как сейчас деньги делают! У тебя мышление… советское.
Марина Павловна не обиделась. Даже улыбнулась:
— Да. Я привыкла, что деньги сначала зарабатывают, а потом тратят. А не наоборот.
Оля ходила по кухне, как по сцене.
— Ты не хочешь мне помочь.
— Я тебе помогаю, — ответила Марина Павловна. — Я не даю тебе утонуть.
— Я не тону! Я живу! Я хочу красиво, хочу путешествовать, хочу нормальную жизнь! Не как… — Оля осеклась.
— Не как я? — спокойно подсказала Марина Павловна.
Оля молчала.
* * *
Марина Павловна открыла форточку — чтобы остудить кухню и себя.
— Оля, хочешь быть взрослой — опирайся на себя. На свою работу. На свои решения. А не беги под мамину юбку, когда мужу понадобились деньги.
— Как ты смеешь! — Оля резко повернулась. — Это бабушкина квартира! Семейная!
— Семейная, — кивнула Марина Павловна. — Поэтому останется у меня. Чтобы у семьи был хоть один остров, который Виталик не превратит в аттракцион.
— Он не прогуляет! Он не идиот!
— Он не идиот, — согласилась Марина Павловна. — Он просто любит жить красиво за чужой счёт. За мой уже жил. За твой — тоже. Теперь хочет за бабушкин.
Оля побледнела:
— Ты не имеешь права так говорить!
— Имею, — твёрдо сказала Марина Павловна. — Потому что я это видела. Потому что я вытаскивала вас после «вложений». И потому что мне важнее внучка, чем Виталикина гордость.
Оля опустилась на стул. Сомнение в глазах мелькнуло и тут же спряталось.
— Ты думаешь, я глупая.
— Я думаю, ты очень хочешь, чтобы он оказался надёжным. Поэтому веришь в картинку.
Оля выдохнула:
— Мам… ты не веришь, что у меня может быть хорошо?
Марина Павловна покачала головой:
— Верю. Но хорошо у тебя будет, когда ты перестанешь строить «хорошо» на чужих обещаниях. Хочешь бизнес — делай сама. Хочешь путешествия — зарабатывай. Хочешь красивую жизнь — строй её, а не покупай на продаже наследства.
Оля прошептала:
— Он обидится.
— Пусть, — отрезала Марина Павловна. — Если мужчина любит, он не требует, чтобы ты приносила ему квартиру на блюдечке.
— А если ты права?.. Если Ватилк правда… — вырвалось у Оли совсем тихо.
Марина Павловна кивнула:
— Тогда тем более квартира должна быть на мне.
* * *
Через неделю Оля пришла снова — уже без боевого вида, с пакетом мандаринов и серыми кругами под глазами.
— Мам… Виталик просил подписать бумагу. Поручительство. Я отказалась.
Марина Павловна молча поставила чай и села напротив.
— Он орал, — сказала Оля. — Сказал, что я его предаю, что я «торможу развитие», что я «как ты».
Марина Павловна подняла брови:
— «Как я» — это теперь ругательство?
Оля криво улыбнулась:
— У него — да.
Пауза была тяжёлая, но честная. Не про суп и не про гордость — про реальность.
— Я вдруг вспомнила машину, — тихо сказала Оля. — И как мы потом сидели без денег. Мам… спасибо, что ты второй раз не стала… ну… Я бы реально могла всё отдать.
Марина Павловна почувствовала, как горло сжало — от облегчения.
— Оля, я не против помогать, — сказала она мягче. — Но помощь — это не отдать последнюю дверь. Это держать для тебя выход, если всё рухнет.
Оля кивнула:
— Можно я поживу у тебя пару дней? Он сейчас злой. Я не хочу, чтобы Полина это слышала.
— Конечно, — сказала Марина Павловна. — Привози ребёнка.
На следующий вечер Виталик, как по расписанию, явился «поговорить». Встал в коридоре, улыбка ровная, голос медовый:
— Марина Павловна, ну что вы… мы же семья. Давайте без конфликтов. Просто оформим, чтобы Оле было спокойнее.
Марина Павловна посмотрела на него — и вдруг ясно увидела: вот так же он когда-то заходил с тортом. Вот так же улыбался. А за улыбкой — пустота, в которой деньги должны появляться «сами» и обязательно из чужих рук.
— Виталик, — сказала она спокойно, — вы дверь закрывайте, сквозит.
— Я не про дверь, — он шагнул ближе. — Я про будущее. Вы же хотите, чтобы у внучки всё было?
— Очень хочу, — согласилась Марина Павловна. — Поэтому квартиру я не перепишу. И бумаги Оля подписывать не будет. Всё.
Улыбка с Виталика слезла, как дешёвая маска.
— Да вы… — он поискал слово, — вы просто контролировать любите! Держите дочь на поводке!
И тут из комнаты вышла Оля. Услышала последние слова. Посмотрела на мужа — и впервые не спряталась за маму, не заорала на маму, не начала защищать «он не такой». Просто сказала тихо, но твёрдо:
— Виталик, хватит. Я не ребёнок. И не кошелёк. И мама мне ничего не должна.
Виталик ещё что-то бормотал, но Марина Павловна уже видела: дело сделано. Дочь встала на ноги сама.
Через месяц Оля устроилась на работу, которую раньше «откладывала, потому что Виталик против». Сняла с мамой соседнюю комнату под детский уголок, записала Полину на плавание — без драм и «мы не потянем». Виталик исчез из их жизни быстрее, чем обещал «разбогатеть».
Оля однажды вечером поставила на стол чай и сказала маме:
— Я думала, ты меня не считаешь взрослой.
Марина Павловна вздохнула:
— Взрослый человек не приходит к маме за квартирой. Он приходит за поддержкой — и при этом держит себя на ногах.
Оля кивнула.
— И ещё, — добавила Марина Павловна. — Я уже решила: квартира будет твоя. По завещанию. Не сегодня. Не под чужой бизнес. А тогда, когда она станет твоей опорой, а не наживкой.
Оля выдохнула так, будто впервые за много лет ей разрешили не бежать.
— Ты молодец, мам.
Марина Павловна хмыкнула:
— Я не молодец. Я просто не дура. И тебе советую — тоже не быть.
А потом они с Полиной съели мандарины прямо руками, как в детстве, и смеялись над тем, как Виталик любил слово «перезагрузка». Марина Павловна слушала этот смех и думала: иногда самое материнское «люблю» звучит не как ласка. А как твёрдое «нет» — которое спасает семью.
Автор: Глафира
---
---
Счастье не за горами
Я приехала в Пятигорск в начале апреля. Уставший за зимние месяцы организм потребовал отдыха, а хронические болячки просили немедленной помощи. В это время туристов здесь немного – сыро, дождливо, из-за туманов даже Машук не всегда удается увидеть. Глаз радуют лишь первоцветы, которые стараются завоевать все пространство лесов и парков. Но пройдет неделя-другая – и весна, яркая, буйная, солнечная, смело заявит о своих правах.
Ни родных, ни друзей в этом городе у меня не было, поэтому в планах было четкое следование рекомендациям врача и редкие экскурсии. На встречу со знакомыми надежд тоже было мало. Это не Сочи или Ялта в пик сезона, где на набережной, пляже или просто в городе обязательно столкнешься с земляком, бывшим однокурсником или тем, с кем подружился здесь же прошлым летом. Так что, хотелось отдохнуть от рабочей суеты, насладиться спокойствием и одиночеством.
Первые дни так и было: процедуры, воды, бассейн, прогулки. Но потом судьба подарила встречу с подругой юности, которую последний раз видела лет десять назад. Тогда она выглядела уставшей и потухшей, и ничто не напоминало в ней ту Оленьку Мещерскую, какой она была в школе. То ли родители Ольги очень любили рассказы Бунина, то ли случайно назвали дочь именем героини, но девушка была удивительно похожа на свою литературную тезку. Она была так же красива, романтична, полна особой энергией жизни.
Ее любили все: и родители, и одноклассники, и учителя, и друзья, и Ольга, казалось, готова была любить весь мир. Свою внешность модели она воспринимала как данность, поэтому и не считала возможным гордиться ею. Успехи в учебе объясняла наследственностью – родители и бабушки-дедушки имели, по меньшей мере, степень кандидата наук. На мир она смотрела с восторгом и ожиданием и была уверена, что счастье ждет ее за каждым поворотом.
После школы мы поступили в университеты разных городов, и наши пути разошлись. Иногда отправляли друг другу поздравления, а потом она пропала из социальных сетей. Но на двадцатилетие окончания школы Ольга приехала. Каждый тогда хотел покрасоваться, показать, чего достиг. От Ольги мы ждали многого, но она просто сказала, что замужем, двое детей уже взрослые. Сама же работает переводчиком в редакции. Больше от нее мы ничего не услышали. Когда настало время фейерверков, мы оказались с ней рядом. Ольга зачарованно смотрела на улетающие к звездам огоньки, и на какое-то мгновенье на ее лице появилось знакомое восторженное выражение, но так же быстро оно погасло.
– Вот и прожита жизнь, – грустно и обреченно сказала она.
Мне показалось, что я ослышалась: как может женщина в неполные сорок лет говорить, что жизнь прожита, ведь впереди еще самое интересное. Я переспросила ее, но она таким же тоном повторила:
– Жизнь прошла, а и вспомнить-то особо нечего. . .
. . . дочитать >>