За окном их новой московской квартиры неистовствовал ноябрьский дождь, размывая огни мегаполиса в тусклые, дрожащие пятна. Маша прижала ладони к щекам. Кожа горела. Она только что закончила гладить белоснежную рубашку Вадима — ту самую, с перламутровыми пуговицами, которую он купил специально для сегодняшнего торжества.
На кровати лежало её платье. Небесно-голубое, шелковое, купленное на скопленные с «цветочных» денег средства. Маша полгода подрабатывала флористом в небольшом магазинчике у метро, чтобы не просить у мужа на «излишества». Ей хотелось выглядеть достойно. Ведь сегодня не просто фуршет. Сегодня Вадима официально представляют как вице-президента холдинга.
— Вадик, я платье красивое надела... — тихо произнесла она, когда муж вошел в спальню, на ходу застегивая золотые запонки. — Макияж сделала, как в журнале. Можно я с тобой пойду? Я буду тихонько стоять рядом, честное слово. Я всё выучила: кто председатель правления, кто главный инвестор...
Вадим остановился. Он медленно обернулся, и Маша вздрогнула от его взгляда. Раньше, там, в их маленьком городке под Самарой, он смотрел на неё с обожанием. Он называл её своей «ягодкой» и обещал, что они покорят мир. Но Москва изменила его быстрее, чем выветрился запах дешевого одеколона, которым он пользовался в студенчестве.
— Ты в зеркало смотрела? — голос мужа прозвучал как удар хлыста. — У тебя на лбу написано «доярка из Хацапетовки»!
Маша непроизвольно коснулась лба.
— Вадик, но почему? Я ведь... я ведь старалась. Я курсы этикета в интернете смотрела, я теперь знаю, какой вилкой рыбу едят...
— Да плевать мне на твои вилки! — Вадим подошел вплотную, обдав её ароматом дорогого парфюма и холодной яростью. — Ты — деревенщина. Это в крови. У тебя говор, у тебя руки в мозолях от твоих веников, у тебя взгляд преданной собаки, от которого меня тошнит. Я теперь топ-менеджер! Моя жена должна быть леди, а не кухарка. Она должна уметь поддержать разговор о котировках акций на английском, а не рассказывать, как у бабушки корова отелилась!
— Я никогда не рассказывала про корову при твоих друзьях... — прошептала Маша, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
— Потому что я тебе рта не давал раскрыть! — он схватил свой пиджак. — Сиди дома, смотри сериалы. Это твой потолок. Скажу всем, что ты болеешь. Или умерла. Так проще. Мертвая жена-аристократка лучше, чем живое напоминание о моем нищем прошлом в лице тебя.
Он вышел, с силой хлопнув дверью. Звук эхом отозвался в пустой квартире, которая в один миг стала для Маши чужой и холодной.
Она опустилась на край кровати, глядя на свое голубое платье. Оно казалось теперь тряпкой. «Или умерла». Эти слова резали без ножа. Человек, ради которого она бросила институт на последнем курсе, чтобы работать на двух работах и оплачивать его МВА, только что стер её из своей жизни.
Маша подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела молодая женщина с огромными, полными слез глазами. Да, её кожа не была прозрачно-фарфоровой, как у моделей из рекламы, а на ладонях действительно были следы от секатора и шипов роз. Но она не была «дояркой». Она была той, кто верил в него, когда у него в кармане было сто рублей и амбиции.
— Умерла, значит? — прошептала она, вытирая слезу, которая оставила грязный след на тщательно нанесенном тональном креме. — Хорошо, Вадим. Маша, которая тебя боготворила, действительно сегодня умерла.
Она медленно сняла шелковое платье и надела свои старые джинсы и уютный свитер. В голове пульсировала одна мысль: он стыдится её. Он прячет её, как грязное белье.
Маша открыла шкатулку. Там лежало кольцо — единственная ценная вещь, оставшаяся от бабушки. Старинное золото, тяжелое, с темным сапфиром. Вадим всегда просил его продать, чтобы внести первый взнос за машину, но она не отдала. Это была её связь с корнями. С той самой «деревней», которую он так ненавидел.
Она достала чемодан. Руки дрожали, но движения были четкими. Она не возьмет ничего из того, что он купил ей за последний год. Ни одной брендовой сумки, ни одной туфли на неудобной шпильке.
Спустя час Маша стояла в прихожей с одним небольшим чемоданом. На кухонном столе лежал её обручальное кольцо и записка из трех слов: «Желаю удачных поминок».
Выйдя на улицу, она вдохнула холодный воздух. Куда идти? К подруге? Нет, Вадим найдет её там и устроит скандал. К родителям? Они расстроятся, начнут жалеть, а жалость сейчас была ей противопоказана.
Она вспомнила про Анну Сергеевну. Старая женщина, которой Маша возила цветы дважды в неделю. Та жила в огромной сталинке на Фрунзенской и всегда оставляла Машу на чай, рассказывая истории о своей юности в Париже. Анна Сергеевна как-то сказала: «Милочка, если вам когда-нибудь станет невыносимо дышать — приходите ко мне. У меня есть запасной ключ от жизни».
Маша поймала такси. В сумке было всего несколько тысяч рублей и то самое бабушкино кольцо.
— На Фрунзенскую, — сказала она водителю.
Когда машина тронулась, Маша обернулась на их окна. Свет в спальне горел — она забыла его выключить. Но ей было всё равно. Для топ-менеджера Вадима Волкова его жена только что скончалась. А для Маши Волховой жизнь только начиналась. Она еще не знала, что этот вечер станет точкой невозврата, и что скоро «доярка из Хацапетовки» заставит этот город говорить о себе совсем в другом тоне.
Анна Сергеевна встретила её так, будто ждала именно в этот вечер. Старая дама в шелковом кафтане цвета спелой вишни курила тонкую сигарету через мундштук, сидя в кресле-бержер. В квартире пахло старой бумагой, дорогими духами и чем-то неуловимо изысканным — так пахнет история, которая не сдается под натиском современности.
— Умерла, говоришь? — Анна Сергеевна выпустила струйку дыма, выслушав сбивчивый рассказ Маши. — Оригинально. Твой Вадим обладает воображением дешевого сценариста. Но это нам на руку, милочка. Мертвецам не нужно платить по счетам прошлого.
Маша сидела на краешке антикварного стула, сжимая в руках чашку с остывшим чаем.
— Я не знаю, что мне делать. У меня почти нет денег, а завтра он хватится кольца... или просто поймет, что я ушла.
— Он не хватится, — отрезала старуха. — Он слишком занят своим «восхождением». Сейчас он упивается властью и сочувствием коллег. «Ах, бедная жена, внезапный приступ...» или что он там наплел? Для него ты — аксессуар, который вышел из моды. А мы сделаем из тебя коллекционный экземпляр.
Анна Сергеевна поднялась, и, несмотря на свои восемьдесят, её осанка была прямой, как струна. Она подошла к огромному зеркалу в золоченой раме и поманила Машу к себе.
— Посмотри. Что ты видишь?
— Я вижу... деревенщину, — горько шепнула Маша. — Слишком широкие скулы, обветренные губы, испуганный взгляд.
— Глупая, — мягко сказала Анна. — Я вижу структуру. У тебя кость, которой позавидовала бы молодая Рената Литвинова. У тебя глаза цвета грозового неба, которые ты прячешь под челкой. А твои руки... Да, они в мозолях. Но это руки человека, который умеет созидать, а не просто держать бокал с просекко. С завтрашнего дня мы начнем твою «реинкарнацию».
Следующие две недели стали для Маши настоящим адом, задрапированным в бархат. Анна Сергеевна, которая, как выяснилось, в советское время была ведущим художником-модельером закрытого ателье, обслуживавшего жен генсеков, оказалась диктатором.
— Спину! — раздавался сухой стук трости по паркету. — Ты не мешок с картошкой несешь, Маша. Ты несешь на плечах невидимую корону. Если она упадет — ты снова станешь «кухаркой».
— Но мне больно так ходить... — стонала Маша, балансируя на двенадцатисантиметровых шпильках, которые Анна достала из своих закромов.
— Боль — это признак того, что старое тело сопротивляется. Терпи.
Утро начиналось в шесть. Гимнастика, затем — уроки речи. Маша должна была избавиться от мягкого южного «г» и певучих интонаций. Она читала вслух Бродского и статьи из «The Economist», заучивая термины, которыми козырял Вадим. Оказалось, что котировки акций и фьючерсы — это не магия, а просто цифры, которые Маша, обладая природным аналитическим складом ума, щелкала как орехи.
— Почему ты не закончила университет? — спросила как-то Анна, наблюдая, как Маша за полчаса составила сложную композицию из сухих веток и завядших роз, превратив их в арт-объект.
— Вадиму предложили стажировку в Москве. Денег на двоих не хватало. Я пошла работать, чтобы он мог учиться. Он обещал, что потом будет моя очередь... — Маша замолчала, срезая лишний стебель.
— Мужчины часто обещают «потом», когда им нужно «сейчас», — Анна Сергеевна подошла ближе. — Запомни, Мария. Твоя доброта — это твой капитал, но если ты тратишь его на нищих духом, ты разоряешься.
Тем временем Вадим Волков наслаждался жизнью. Он действительно объявил на корпоративе, что жена скоропостижно скончалась от «редкого генетического заболевания сердца». Коллеги сочувствовали, женщины заглядывались на статного вдовца, а руководство ценило его преданность делу — ведь он не ушел в траур, а продолжал пахать за троих.
Он заблокировал телефон Маши, даже не потрудившись узнать, куда она делась. В его новой, стерильно-белой жизни для неё не было места. Он сменил замки в квартире и выкинул оставшиеся её вещи в мусоропровод, испытывая при этом странное облегчение. Ему казалось, что вместе с её старыми халатами он выбросил своё прошлое, где он был простым парнем из провинции.
— Сегодня мы идем в свет, — объявила Анна Сергеевна на исходе третьей недели.
— Куда? Я не готова! — испугалась Маша.
— На аукцион современного искусства. Там будет весь «свет», и твой благоверный в том числе. Его холдинг выступает спонсором.
— Он же узнает меня! Начнется скандал!
Анна Сергеевна загадочно улыбнулась.
— Дорогая, люди видят только то, что ожидают увидеть. Он ждет встретить заплаканную бабу в растянутом свитере. Он не готов встретить Марию де Волхофф.
Трансформация была пугающей. Волосы Маши, выкрашенные в холодный платиновый блонд и уложенные в безупречную голливудскую волну, открывали её лицо. Макияж — агрессивный, но статусный: акцент на глаза, скулы, высеченные из мрамора. На ней было черное платье-футляр от самой Анны Сергеевны, которое сидело как вторая кожа.
И, наконец, кольцо. Тот самый бабушкин сапфир. Анна Сергеевна отдала его своему знакомому ювелиру, и теперь камень сиял в окружении мелких бриллиантов, выглядя на миллион долларов.
— Кто я сегодня? — спросила Маша, глядя в зеркало и не узнавая ту девушку, что три недели назад плакала на краю кровати.
— Ты — загадка из Парижа. Моя внучатая племянница, которая выросла в Европе и приехала изучать русский рынок антиквариата. Говори мало, улыбайся так, будто знаешь о людях больше, чем они сами. И главное — ни тени узнавания в глазах, когда увидишь его.
Зал аукционного дома «Кристис» сверкал. Вадим Волков стоял в центре круга важных персон, потягивая виски. Он чувствовал себя богом. Рядом с ним крутилась Стелла — дочка генерального директора, капризная девица с губами, похожими на два перекачанных пончика.
— Вадим, посмотри, — Стелла толкнула его локтем. — Кто это? Какое лицо... И кольцо! Боже, это же имперский сапфир?
Вадим нехотя обернулся.
К ним шла женщина. Она двигалась так, будто пространство вокруг неё расступалось само собой. Тонкая, изящная, в черном, которое казалось ярче любого цвета.
Сердце Вадима пропустило удар. На мгновение ему показалось, что это Маша. Та же линия подбородка, тот же разворот плеч. Но нет... Эта женщина источала холод и уверенность. Её взгляд скользнул по нему, как по пустому месту, и остановился на картине за его спиной.
— Очаровательная композиция, не находитe? — произнесла она с легким, едва уловимым иностранным акцентом, обращаясь к Анне Сергеевне, которая величественно следовала за ней.
Вадим стоял, забыв, как дышать. Голос. Это был её голос, но очищенный от простоты, ставший глубоким и бархатным.
— Извините, — он сделал шаг вперед, ведомый каким-то животным инстинктом. — Мы не знакомы? Вы мне очень напоминаете одну... мою знакомую.
Маша медленно повернула голову. Она посмотрела прямо в его глаза — те самые глаза, которые три недели назад называли её «дояркой».
— Вряд ли, — ответила она с вежливой, ледяной улыбкой. — Я только вчера прилетела из Ниццы. И я очень избирательна в знакомствах. Пойдемте, тетя, здесь слишком душно от чужих амбиций.
Она прошла мимо, едва задев его плечом. Запах её духов — терпкий, с нотками амбры и кожи — ударил ему в голову. Вадим остался стоять, сжимая стакан так, что побелели костяшки.
«Не может быть, — лихорадочно думал он. — Та сдохла. Та была никем. А эта... эта — богиня».
Он еще не знал, что охота началась. И теперь он был не охотником, а дичью.
Вадим Волков не мог спать. Образ женщины с аукциона преследовал его, как навязчивая мелодия. Он по нескольку раз пересматривал списки гостей, которые ему, как топ-менеджеру спонсорской компании, были доступны. «Мария де Волхофф. Искусствовед, консультант частных фондов».
— Фамилия... почти как моя, — бормотал он, расстегивая ворот сорочки. — Какое издевательство.
Он пытался убедить себя, что это совпадение. Маша, его тихая, покорная Маша, сейчас, скорее всего, прозябает в их захолустье, плачет в подушку и ждет, когда он позовет её обратно. Она не могла так измениться за три недели. Это невозможно. Пластическая хирургия? Нет времени. Гипноз? Глупости.
Но взгляд... Этот ледяной, пронизывающий взгляд не давал ему покоя. В нем не было ни капли той рабской преданности, к которой он привык.
Тем временем в квартире на Фрунзенской Маша сбрасывала туфли и без сил опускалась на диван.
— У меня руки дрожали, Анна Сергеевна. Я думала, он услышит, как колотится моё сердце.
— Он слышал только шум собственной крови в ушах, — хладнокровно заметила старуха, наливая в два бокала коллекционный херес. — Ты всё сделала правильно. Ты дала ему наживку. Мужчины вроде Вадима — хищники, но они глупы. Они всегда клюют на то, что им недоступно.
— Что теперь?
— Теперь мы нанесем удар по самому больному — по его кошельку и репутации. Завтра в офисе «Инвест-Холдинга» будет переполох. Ты появишься там не как бывшая жена, а как представитель фонда «Aeterna», который рассматривает возможность входа в их капитал.
Маша замерла.
— Но я же ничего не смыслю в их отчетности!
— За ночь выучишь. Вот папка. Здесь все «дыры», которые Вадим старательно латал последние полгода, чтобы выслужиться перед генеральным. Твой муж — не гений, Маша. Он просто умеет воровать красиво. А ты — та, кто укажет на эти некрасивые пятна.
Утро в офисе «Инвест-Холдинга» началось с суеты. Генеральный директор, Николай Петрович, старый волк еще советской закалки, бегал по этажу, заставляя секретарш менять воду в вазах каждые десять минут.
— Волков! Где тебя черти носят? — рявкнул он, завидев Вадима. — Прибыла проверка из фонда «Aeterna». Если мы их упустим, инвесторы нас сожрут. Иди, встречай. С ними какая-то важная дама из Европы.
Вадим поправил галстук, чувствуя странное предчувствие. Когда двери лифта открылись и оттуда вышла Она — в строгом сером костюме, который подчеркивал её идеальную фигуру, и в очках в тонкой оправе — у Вадима пересохло в горле.
— Добрый день, господа, — произнесла Маша, проходя в конференц-зал. — Я Мария де Волхофф. У нас мало времени, приступим к анализу ваших активов.
Весь день Вадим находился в состоянии затянувшейся агонии. Он сидел напротив неё, пытался поймать её взгляд, но Маша была безупречна. Она оперировала цифрами с такой легкостью, будто всю жизнь только и делала, что считала миллионы. Она задавала неудобные вопросы о дебиторской задолженности филиалов — именно тех, которыми руководил Вадим до повышения.
— Господин Волков, — она внезапно обратилась прямо к нему, — почему в отчетах за прошлый квартал указана закупка оборудования через офшорную прокладку? Сумма завышена на сорок процентов. Вы считаете инвесторов идиотами или просто надеялись, что никто не заметит?
Николай Петрович побагровел.
— Вадим? Что это значит?
— Я... я разберусь, Николай Петрович. Там была техническая ошибка... — промямлил Вадим, чувствуя, как по спине течет холодный пот.
— Ошибки в таких цифрах называются хищением, — мягко заметила Маша, поправляя ручку на столе. — Впрочем, я здесь не для того, чтобы судить. Я здесь, чтобы решить, стоит ли ваша компания вложений. Пока что мой вердикт — отрицательный.
Она встала, собирая бумаги.
— Подождите! — Вадим вскочил, забыв о приличиях. — Мария... Эдуардовна? Позвольте мне... позвольте мне проводить вас и объяснить всё в неформальной обстановке. Ужин? Сегодня? Я уверен, мы найдем общий язык.
Маша посмотрела на него сверху вниз. В этом взгляде была вся боль тех лет, когда она ждала его с работы с горячим ужином, и вся ярость той ночи, когда он назвал её «умершей».
— Ужин? — она приподняла бровь. — Вы приглашаете меня в ресторан, в то время как ваша репутация висит на волоске? Весьма самонадеянно. Но... хорошо. В восемь, в «Турандот». Не опаздывайте. Я не терплю непунктуальных мужчин.
Вечер обещал быть роковым. Вадим забронировал лучший столик. Он был уверен: какая бы леди она ни была, перед его обаянием она не устоит. Он ведь всегда умел вскружить голову женщинам. А это «сходство» с Машей... он решил, что это просто судьба дает ему шанс получить «улучшенную версию» своей жизни.
Маша пришла ровно в восемь. На ней было то самое голубое шелковое платье. То самое, которое он назвал «тряпкой доярки». Но теперь, дополненное бриллиантами Анны Сергеевны и профессиональным макияжем, оно смотрелось как наряд королевы на отдыхе.
Вадим поперхнулся вином.
— Это платье...
— Вам нравится? — Маша грациозно опустилась в кресло. — Оно из частной коллекции. Дизайн — старая школа.
— Вы удивительно похожи на мою жену, — выдохнул Вадим, решив идти ва-банк. — Она... она недавно скончалась. Трагическая история. Я до сих пор не могу прийти в себя.
Маша едва заметно вздрогнула, но удержала маску.
— О, примите мои соболезнования. Должно быть, она была святой женщиной, раз вы так убиваетесь. Расскажите о ней. Она была... леди?
Вадим пригубил виски, его глаза подернулись влажной пеленой притворного горя.
— Она была ангелом. Тонкая натура, изысканный вкус. Мы читали французских поэтов по вечерам. Я потерял свою половинку, Мария. И когда я увидел вас... я подумал, что это знак.
Маша слушала эту ложь, и внутри неё что-то окончательно ломалось. Не от боли, а от презрения. Он врал. Он врал так легко и красиво, стирая реальную Машу, которая стирала его носки и экономила на еде, чтобы он мог купить себе дорогие туфли.
— Знаете, Вадим, — она наклонилась вперед, так что аромат её духов заполнил пространство между ними. — Мне кажется, вы лжете.
Вадим замер.
— О чем вы?
— О вашей жене. Видите ли, мир тесен. Вчера я общалась с одной дамой... она флорист в маленьком магазине. И она рассказала мне историю об одном человеке, который выставил жену за дверь, назвав её «деревенщиной», а потом объявил всем о её смерти, чтобы не позориться перед коллегами.
Лицо Вадима стало серым.
— Это... это клевета. Кто вам такое сказал?
— Я сама это слышала, — Маша сняла очки и посмотрела на него в упор. — Вадик, ты даже не заметил, что на мне то самое кольцо, которое ты хотел продать, чтобы купить свой первый «Мерседес».
Тишина за столиком стала осязаемой. Скрипка в углу зала вывела высокую ноту и смолкла. Вадим смотрел на женщину перед собой, и пелена спадала с его глаз. Те же черты. Тот же сапфир. Но перед ним была не Маша. Это был его персональный палач.
— Ты... — прохрипел он. — Как? Это какая-то подстава. Ты хочешь меня уничтожить?
— Уничтожить? Нет, Вадик, — Маша улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Я просто пришла на свои поминки. И, кажется, пришло время оплатить счет. Завтра утром аудит вашей компании закончит проверку. Николай Петрович уже получил копии всех твоих «схем». Ты не просто уволен. Ты — банкрот.
Она встала, бросив на стол несколько крупных купюр.
— За ужин я заплачу сама. Не хочу быть должной мертвецу.
Она вышла из ресторана, не оборачиваясь. На улице её ждала машина. Но стоило ей сесть на заднее сиденье, как из тени вышел человек, которого она меньше всего ожидала увидеть.
Это был Николай Петрович, генеральный директор. Но он не выглядел разгневанным.
— Браво, Мария, — тихо сказал он. — Анна предупреждала, что вы талантливы. Но я не думал, что настолько.
Маша вздрогнула.
— Вы... вы знали?
— Я знал Анну Сергеевну еще тогда, когда она шила платья для моей матери. Мы давно хотели избавиться от Волкова — он воровал слишком нагло. Нам нужен был повод и человек, который не побоится довести дело до конца. Ты справилась.
— И что теперь? — спросила она, чувствуя, как по щекам наконец-то текут слезы облегчения.
— Теперь, Мария, у тебя есть два варианта. Вернуться в свою деревню и забыть этот кошмар. Или принять мое предложение и возглавить отдел внешних коммуникаций. Нам нужны люди с «костью» и железным характером.
Маша вытерла слезы и посмотрела на ночную Москву. Город больше не казался ей враждебным. Он был у её ног.
— Есть и третий вариант, — ответила она.
Вадим Волков сидел на полу своей пустой квартиры. Бутылка дорогого коньяка, купленная для празднования «сделки века», была пуста наполовину. На кухонном столе лежал приказ об увольнении по статье и уведомление о возбуждении уголовного дела по факту хищений. Николай Петрович не стал церемониться: либо Вадим возвращает все выведенные средства до копейки, либо его ждет небо в клеточку.
— Это она... это всё она! — рычал он, швыряя пустой стакан в стену. — Деревенщина! Тварь!
Он не мог поверить, что та, которую он считал своей тенью, оказалась способна на такую шахматную партию. В его воспаленном мозгу созрел план: он не уйдет один. Если она разрушила его жизнь, он разрушит её новую маску. Он знал, где она живет — он проследил за её машиной до дома на Фрунзенской.
В это время в квартире Анны Сергеевны царила непривычная тишина. Старая дама сидела у камина, наблюдая за игрой пламени. Маша стояла у окна. Она всё еще была в том голубом платье, но теперь оно не казалось ей ни символом унижения, ни доспехами для мести. Это была просто одежда.
— Ты грустишь, Мария? — тихо спросила Анна Сергеевна. — Победители не должны плакать.
— Я не чувствую себя победителем, — Маша обернулась. — Я чувствую пустоту. Стоило ли тратить столько сил, чтобы доказать ничтожеству, что я чего-то стою?
— Ты доказывала это не ему, деточка. А себе. И ты справилась. Но игра еще не закончена. Подойди ко мне.
Анна Сергеевна взяла Машу за руку и внимательно посмотрела на бабушкино кольцо.
— Ты когда-нибудь задумывалась, откуда у простой женщины из деревни такой камень? Сапфир «Сердце Царицы» не мог появиться из ниоткуда. Твоя бабушка, Евдокия, была не просто крестьянкой. Она была дочерью человека, который в тридцатые годы спрятал у себя мою семью. Это кольцо — часть благодарности, которую мои родители оставили ей перед эмиграцией.
Маша замерла.
— Значит... вы знали меня всё это время?
— Я искала тебя, — призналась Анна. — Когда ты начала возить мне цветы, я узнала кольцо. Я наблюдала за тобой. Я видела, как ты угасаешь рядом с этим человеком. Мне нужен был повод, чтобы вытащить тебя. И Вадим сам предоставил этот повод своей выходкой. Теперь ты должна знать: под камнем есть секрет.
Анна нажала на крошечный выступ на внутренней стороне шинки. Сапфир со щелчком приподнялся, открывая крошечную полость. Там лежал свернутый в микроскопическую трубочку листок пергамента.
— Это адрес банковской ячейки в Цюрихе и код, — прошептала Анна. — Там не только деньги, Мария. Там документы на владение участком земли здесь, в Подмосковье, который когда-то принадлежал моему роду. Теперь он твой. Я хочу, чтобы ты построила там то, о чем мечтала — свою школу флористики, свой сад.
Не успела Маша ответить, как в дверь неистово забарабанили.
— Открывай, дрянь! — донесся с лестничной клетки сорванный голос Вадима. — Я знаю, что ты там! Ты думала, ты леди? Ты — воровка! Ты украла мою жизнь!
Маша похолодела. Анна Сергеевна спокойно подняла трубку телефона.
— Охрана? У моей двери неадекватный человек. Да, вызывайте полицию.
Вадим продолжал бесноваться. Он выбил декоративную панель двери, его лицо, искаженное злобой, показалось в проеме.
— Я тебя уничтожу, Маша! Я всем расскажу, кто ты! Я вытащу тебя обратно в ту грязь, из которой взял!
Маша подошла к двери. Она больше не боялась. Она посмотрела на него через щель — на человека, которого когда-то любила больше жизни. Сейчас он казался ей жалким, мелким и бесконечно далеким.
— Ты не можешь меня никуда вернуть, Вадик, — спокойно сказала она. — Потому что той Маши, которую ты «взял», больше нет. А эта женщина тебе не по зубам. Уходи. Полиция будет здесь через три минуты. У тебя еще есть шанс исчезнуть и попытаться начать с нуля где-нибудь очень далеко отсюда.
— Я не уйду! — он попытался ударить плечом дверь, но в этот момент в подъезде раздались тяжелые шаги и резкий окрик: «Всем оставаться на местах!»
Вадима скрутили быстро. Он что-то кричал, брызгал слюной, обещал расправу, но когда на его запястьях защелкнулись наручники, его запал внезапно иссяк. Он вдруг осознал, что стоит в оборванном пиджаке, пахнущий перегаром, перед женщиной, которая сияет так ярко, что больно смотреть.
Прошел год.
На окраине Москвы, там, где начинались старые яблоневые сады, открылось необычное место — «Дом Волховой». Это не был просто цветочный магазин. Это была академия эстетики, где учили не только составлять букеты, но и чувствовать красоту жизни.
Мария Эдуардовна Волхова, успешная бизнес-леди и меценат, шла по аллее своего сада. На ней был простой, но безупречно скроенный льняной костюм. Волосы были собраны в небрежный, но элегантный пучок. Она больше не играла роль «загадочной незнакомки из Ниццы». Она была собой.
К ней подошел высокий мужчина с открытым лицом — это был помощник Николая Петровича, который когда-то помогал ей с аудитом. Между ними уже давно завязалось нечто большее, чем просто деловое партнерство.
— Мария, пришло письмо из колонии, — сказал он, протягивая конверт. — От Волкова.
Маша даже не взглянула на конверт.
— Сожги его, Андрей. У мертвых нет адреса для переписки.
Она посмотрела на свои руки. На них больше не было мозолей от секатора — теперь она работала в специальных перчатках, но она по-прежнему любила землю. На её пальце неизменно сиял бабушкин сапфир.
В этот момент к воротам подъехала дорогая машина. Из неё вышла молодая девушка, заплаканная, в дешевом синтетическом платье, с чемоданом в руках. Она робко оглядывалась по сторонам.
— Простите... — всхлипнула она, увидев Машу. — Мне сказали, здесь помогают тем, кому некуда идти. Мой муж... он сказал, что я ничтожество. Что я его позорю. Что я деревенщина...
Маша подошла к ней, взяла за руку и тепло улыбнулась.
— Проходи, дорогая. Ты как раз вовремя. Давай для начала выпьем чаю, а потом я научу тебя одной важной вещи.
— Какой? — шмыгнула носом девушка.
— Я научу тебя никогда не верить зеркалам, в которые смотрят другие люди. Ты увидишь свое собственное отражение. И поверь мне, оно тебе понравится.
Над садом опускался золотистый закат. Маша знала: её история не закончилась на мести. Она только началась в тот момент, когда она научилась прощать себя за то, что когда-то позволила себя не любить.
А Вадим? Вадим остался там, где и должен был — в прошлом, которое рассыпалось в прах, как только Маша перестала его поддерживать своей верой. Теперь она знала точно: леди — это не происхождение и не банковский счет. Леди — это та, кто умеет подняться после падения, поправить корону и пойти дальше, превращая сорняки в прекрасные цветы.
Спустя пять лет «Дом Волховой» стал международным брендом. Анна Сергеевна дожила до своего девяностолетия, окруженная заботой и красотой, и ушла тихо, оставив Маше всё свое состояние.
Вадим после освобождения пытался найти Машу, но его не пустили даже за ворота сада. Он устроился работать охранником на стоянку, и каждый раз, видя на обложках журналов лицо своей бывшей жены, он быстро отворачивался, потому что смотреть на это сияние ему было невыносимо.
Он так и остался в своей «Хацапетовке», только теперь она была у него внутри. А Маша... Маша просто жила. И это была самая сладкая месть из всех возможных.
