Рогатый, хромой, в немецком камзоле – он подражал Богу, портил мироздание и прятался от грозы за спинами людей. История главного «джокера» русской нечистой силы.
Представьте русскую деревню середины XIX века. Керосин – роскошь, электричество – слово из лексикона городских чудаков. Мир сжимается до пятна света от лучины. За этим пятном темнота, а в темноте что-то скрипит, вздыхает, шуршит.
Крестьянское сознание не терпело хаоса. Каждой беде полагался свой виновник. Ногу свело в омуте – водяной схватил. Заблудился в трёх соснах – леший закружил. Молоко скисло без причины – домовой обиделся.
Но что делать, если неприятность случилась на пыльном перекрёстке? В чистом поле? Посреди избы, хотя домовой ни при чём?
Тогда говорили шёпотом: это он. Чёрт.
Он был универсальным ответом на любой вопрос, «джокером» в колоде нечистой силы. Леший, водяной, банник – все они, по сути, его разновидности. Но сам чёрт не просто сумма остальных демонов. У него своя история. Свои повадки. Своя странная, почти комическая судьба неудачника, который умудрился стать главным злодеем русского фольклора.
Откуда он взялся? Как выглядел? И почему крестьяне придумали для него сотню имён, лишь бы не произносить настоящее?
Неудавшийся архитектор
В народных легендах Бог и чёрт почти напарники. Два демиурга, вместе создававшие мир. Только вклад одного из них всегда выходил бракованным.
Вначале не существовало ничего, кроме воды и воздуха. Бескрайний первичный океан. Над волнами летает Бог, а в волнах плавает некто иногда в облике гоголя. Бог решает сотворить сушу, но почему-то не творит её из ничего. Вместо этого посылает компаньона нырнуть на дно и достать горсть песка.
Чёрт ныряет. Раз. Другой. Третий. Задача сложная, но он очень хочет стать совладельцем нового мира. Когда наконец зачерпывает землю – отдаёт Богу лишь часть. Остальное прячет за щекой. Про запас. Чтобы потом слепить собственные горы и долины.
Бог благословляет землю расти. Она начинает расти везде, в том числе во рту у обманщика. Щёки раздуваются. Чёрт задыхается, хрипит, в панике выплёвывает украденное.
Куда упали плевки – там бесплодные скалы, топкие болота, гиблые овраги. В пензенской легенде Бог в наказание сажает жулика в глубокий овраг с вонючей водой и глиной. «Поэтому черти теперь и бывают в оврагах и болотах. Даже слышать можно, как они там стонут, визжат и хохочут.
Так народная геология объясняла несовершенство ландшафта. Плодородные равнины – Божья работа. Всё неудобное – чёртова жадность.
Но карьера подражателя на этом не закончилась.
Бог создаёт собаку – верного друга человека. Чёрт завидует, лепит из глины волка. Старается, вертит так и эдак. Готово. Но искры жизни у него нет. Он бегает вокруг глиняной статуи, кричит: «Куси его! Куси!» Волк внезапно оживает – уже по воле Божьей – и первым делом кусает горе-создателя за ногу. Отсюда, говорят, хромота нечистого.
Бог создаёт пчелу, дающую мёд и воск для церковных свечей. Чёрт копирует – получается шмель. Или оса. Существа бесполезные либо вредные.
У него всегда выходила подделка. Карикатура. Опасная вещь.
Табак? Его изобретение. Водка? Тоже его патент. Всё, что искажает человеческий облик, всё, что уводит от Божьего подобия, – плоды чёртова творчества.
Хромой чужак
Неудачливый творец и при этом вечный чужак. Воплощение всего, что крестьянский мир считал инородным и опасным.
Его классический облик – гибрид человека и зверя. Рога. Хвост, острый, как мундирные фалды. Козлиные копыта. Шерсть. Красные глаза. Морда «как у козла». Поросячий пятачок вместо носа. Образ пришёл из церковной иконографии и намертво врос в народное сознание.
Гоголь уловил это точно. Спереди совершенный «немец»: узенькая мордочка, которая «беспрестанно вертится и нюхает всё, что ни попадётся». Сзади губернский стряпчий в мундире, потому что хвост торчит как фалды. Два главных страха в одном теле: иностранец (существо хитрое и бездушное) и чиновник (крючкотвор, способный запутать честного человека бумагами похлеще, чем леший лесными тропами).
Черти в быличках щеголяют в тесных немецких камзолах, носят странные шляпы, курят трубки. Один сибирский рассказчик описывал их так: «Они все этакие же люди, но народ нерусский, неаккуратный и неуклюжий». В разных губерниях нечистый являлся местным «чужаком»: барыней в немецком платье, киргизом, солдатом, монахом.
Но маскировка никогда не бывала полной. Даже в человеческом обличье чёрт оставался дефектным. Нет бровей и ресниц. Глаза горят недобрым огнём. При лунном свете не отбрасывает тени или отбрасывает неправильную. И почти всегда хромает – последствие то ли падения с небес, то ли того самого волчьего укуса.
Мог обернуться собакой, кошкой, свиньёй, зайцем. Мог прикинуться соседом, кумом, случайным попутчиком. Но небесная канцелярия установила запреты.
Голубь – нет. Символ Святого Духа; чёрт «Святого Духа не может вид показать».
Петух – нет. Его крик возвещает рассвет и разгоняет ночную нечисть.
Осёл – тоже нельзя. Чистое животное, вёзшее Христа в Иерусалим.
Зато чёрт обожал являться безобидным, чтобы потом обнажить сущность. В вологодской быличке он приходит маленьким мальчиком, а потом начинает расти и занимает собой всю баню. В костромской истории женщины находят на сенокосе «чёрненькую, хорошенькую» кошку. Одна берёт на руки. Кошка цепляется лапой за шнурок нательного креста и вдруг кричит, прыгает на землю, исчезает. «Да сичас же как загогочет над нами, – вспоминала рассказчица, – да круг нас искры, быть сноп рассыпались».
Крестьянки побросали серпы и убежали.
Охота Ильи Пророка
Но был у чёрта враг пострашнее крестного знамения. Гроза.
Илья Пророк разъезжал по небу на огненной колеснице и целенаправленно охотился на нечисть. Молнии – его стрелы. Гром – грохот колёс. Чёрт, при всей дерзости, панически боялся каждой вспышки.
Когда небо темнело, нечистый метался в поисках укрытия. Прятался под деревьями, поэтому в грозу запрещалось стоять под дубом или сосной: молния ударит в беса, а убьёт и тебя. Забирался под брюхо скотины. Нырял под перевёрнутую лодку. И самое жуткое, мог спрятаться за спиной человека.
В вологодской быличке старик ехал лесом под вечер. Гроза застала его на полпути. Он оглянулся: за телегой бежит маленький, нагой, посиневший мальчик.
«Дедушка! Возьми меня, я боюсь молнии!»
Старик сжалился, посадил ребёнка в телегу. Мальчик дрожал, стучал зубами, жался, лез под халат. Молния металась вокруг.
Крестьянин присмотрелся и похолодел. На голове торчали рожки.
Он перекрестился и вытолкнул мальчика. Тот мгновенно почернел, с визгом бросился на дерево. Молния ударила в ствол, раздробила в щепки. Существо перескочило на другое дерево и исчезло.
Тела не нашли. Тела никогда не находили.
Отсюда грозовые правила: креститься, закрывать окна, занавешивать зеркала, переворачивать утварь дном вверх. Не пускать незнакомцев, особенно детей. В народных пересказах Господь предупреждал чёрта:
– Я тебя убью.
– В дерево спрячусь.
– Расщеплю.
– В скота спрячусь.
– Убью скотину.
– В человека спрячусь, раба Твоего.
– И раба не пощажу.
Крестьяне находили вещественные доказательства небесной охоты. Странные продолговатые камни, похожие на когти, попадались в полях и оврагах – ростры белемнитов, окаменевшие останки древних моллюсков. Народ звал их «чёртовы пальцы»: молния оторвала у нечистого. Их толкли в порошок и сыпали на раны, чтобы не гноились. Лечили чёртом от чёрта – логика безупречная.
Когда гроза стихала, нечистый возвращался к светской жизни.
Вы видели это: жаркий полдень, просёлок, и вдруг – пыльный столб закручивается воронкой, несётся через поле. «Чёртова свадьба». Бесы пляшут, женятся на ведьмах. «Чёрт дочку замуж выдаёт». «Чёрт на удавленнике едет».
Храбрецы знали способ проверить: бросить в вихрь нож – вернётся в крови. Один молодой крестьянин хвастался этнографам, что проделал «эту штуку» и нашёл на дороге хвост.
«Ну-же и хвост! Не разберёшь: не то лошадиный, не то коровий; одним словом – от чёрта. Хвост я не взял, а дня через три пошли ребята поглядеть – ан его уже помином зовут. Видно, чёрт своему брату пришил».
Сто имён страха
Называть его настоящим именем было опасно.
Работало правило магического призыва: произнеси и обладатель явится. Помяни чёрта – он тут как тут. Выскочит из-за печки, вынырнет из подпола, спустится по дымоходу.
Крестьяне изобретали обходные пути. Имена-заместители. Словесные обманки.
Даль и Максимов насчитали больше сотни эвфемизмов. Лукавый – почти официальный. Нечистый. Враг. Окаянный. Шут – будто речь о скоморохе. Неназываемый – честное признание. «Тот, кого не к ночи поминать» – целая фраза вместо четырёх букв.
Были прозвища ласковые: окаяшка, немытик. Насмешливые: куцый, корнахвостик, лысой. Загадочный анчутка беспятый – то ли бес без пятки, то ли без пяты, то ли вовсе без ступней.
А само слово «чёрт» появилось в письменных источниках поздно.
Древнерусские летописи его не знают. Книжники предпочитали «беса», «дьявола», «сатану» – термины солидные, с греческой родословной. «Чёрт» оставался простонародным, почти вульгарным, недостойным пергамента.
Первое задокументированное упоминание – 1618–1619 годы. Англичанин Ричард Джеймс, служивший при русском дворе, составлял словарь для соотечественников. Напротив записи «tchort» поставил лаконичное: «diavolo».
Откуда взялось слово – лингвисты спорят. Сербский учёный Любинко Раденкович предполагал польское влияние. Но как прозвище оно существовало раньше: в новгородских переписных книгах 1495 года значится крестьянин Васко Черт. То ли родители пошутили, то ли сам заслужил.
Чем строже запрещали слово, тем глубже оно вгрызалось в язык. Проникло в пословицы, поговорки, присказки. «Чёрт ногу сломит». «Ни богу свечка, ни чёрту кочерга». «Чёрт дёрнул». «Чёрта с два».
Он пережил древних богов. Пережил реформы и раскол. Пережил империю.
И орфографическую реформу большевиков.
До 1918 года писали «чортъ» через «о», с твёрдым знаком. Слово выглядело тяжеловесно, солидно. Реформа превратила его в «чёрта». Короче, резче, демократичнее. Ближе к народу, который его никогда не отпускал.
Зеркало
Вот и весь чёрт.
Неудачник-демиург, чьи творения выходили бракованными. Хромой чужак с рожками под шляпой. Трус, бегущий от грозы и готовый спрятаться за чьей угодно спиной.
Казалось бы мелкий бес. Фольклорный неудачник.
Но он стал универсальным объяснением непонятного. Вобрал страх перед чужаком. Страх перед стихией. Страх перед собственной слабостью – выпивкой, азартом, минутным помутнением. Страх перед смертью: чёрт караулил самоубийц, охранял заговорённые клады, забирал души оступившихся.
Он был зеркалом. В нём отражалось всё, что крестьянин не понимал и не мог контролировать.
Леший остался в лесу. Водяной в омуте. Банник в бане. Чёрт выполз за околицу, прошёл сквозь века и добрался до нас.
Он в языке. В каждом «чёрт возьми», в каждом «чёрт знает что». Мы поминаем его, не задумываясь, и он, по старым правилам, должен являться. Но не является. Или мы разучились видеть.
Перун стал громом. Велес смутным воспоминанием. Мокошь строчкой в учебнике. А чёрт вот он. Живее всех живых.
Ему не нужны храмы и жертвы. Достаточно одного: чтобы человек, споткнувшись на ровном месте, чертыхнулся.
И он победил.