Надя была ребенком войны. Самой войны она толком не помнила — мала была, а вот то, что пришло следом, въелось в память намертво. Страшные, голодные послевоенные годы. Из всего детства она лучше всего помнила не игры и не тряпичных кукол, а эту бесконечную, сосущую пустоту в животе.
Самое жуткое время наступало весной. Зиму кое-как пережили, а к марту в подполе шаром покати. Мать варила какую-то бурду из воды и первой травы.
— Ешьте, детки, горячее, — уговаривала она, разливая пустую похлебку.
Корова Зорька сама от ветра шаталась, ребра торчали — кормить-то нечем. Молоко она берегла для теленка, а пятерым детям доставалось по глотку на дне кружки — только губы смочить.
Жизнь начиналась только в мае, когда теплело. Детвора неслась в лес, как стая голодных волчат. Лазили по деревьям, разоряли гнезда — все подряд, от куропаток до ворон. Прямо на поляне разводили костер, в мятых котелках банках варили яйца.
Сидела тогда Надя у огня, чистила горячее яйцо, обжигая пальцы, и думала: «Вот оно, счастье. Когда внутри тепло и сыто. А остальное — ерунда. Если еды нет — зачем тогда жить?»
Выросла, вышла замуж за кузнеца Ивана. И страх этот детский, голодный, никуда не делся. Всю жизнь она положила на то, чтобы дом был полной чашей.
Когда перестройка началась, другие растерялись, а Надя сразу почуяла — дело пахнет керосином. Опять разруха, опять голод будет. В лес уже не побежишь — ноги болят. Значит, надо брать магазин.
Теперь она ночами пропадала в очередях у сельпо. Стояла насмерть, толкалась локтями, ругалась, но пустой никогда не возвращалась.
Иван, муж, только головой качал, глядя, как она забивает шкафы.
— Зачем нам эта китайская стена из мыла? — ворчал Иван, натыкаясь на залежи в шкафу или на стратегический запас тушенки, выстроенный за кроватью.
— Молчи, Иван, — отрезала она, пряча очередную бутылку за кровать. — Хлеба не просит. Пусть лежит. Сейчас есть, а завтра не будет. Знаем, плавали.
— Надо! — неизменно отвечала жена.
Из рейдов в райцентр она возила ткани и одежду. Однажды урвала шикарный польский костюм для мужа — в нем его и проводили в последний путь в середине девяностых. Дети к тому моменту разлетелись: сын осел в городе, туда же уехала на учебу и дочь — поздний ребенок, подаренный судьбой уже на пятом десятке.
Одному Богу известно, какой арифметикой пользовалась Надежда, чтобы на копеечную пенсию вытянуть дочь-студентку. Но вытянула. Из деревни в город шли не только деньги, но и неподъемные продуктовые обозы: сумки ломились от мяса и овощей.
Оставшись вдовой, Надя и не подумала сбавлять обороты. Подворье гудело, как улей: корова, поросята, птичий гомон. А картофельные плантации она разбивала с имперским размахом — чуть ли не на гектар!
Осенью дети, приезжавшие на «каторгу», стонали в голос.
— Мама, зачем нам столько? — возмущались они, разгибая спины. — К чему этот надрыв?
Но Надежда пресекала бунт на корню:
— Копайте молча! Картошка — это второй хлеб. А ну как снова голод? Чем спасаться будем?
Сейчас бабе Наде уже под восемьдесят.
Дети давно пустили корни в городе, пенсию платят исправно, но сезонная трудовая повинность осталась неизменной — весной и осенью семья как штык в огороде. И пусть старый сарай с просевшей крышей теперь служит домом лишь для ласточек, а скотины давно нет, картошки старушка сажает больше всех в округе. Ей и огорода мало — она умудряется пару ведер даже в палисадник приткнуть.
Деревенские к причудам соседки привыкли — у каждого свои странности. А Надежда верна себе: получив пенсию, она первым делом загружает ручную тележку консервами, крупой и макаронами — про запас. Соцработник Елена уже научена горьким опытом: о своих поездках в райцентр лучше помалкивать. Стоит проболтаться, как подопечная тут же выдаст заказ на очередной халат, носки или отрез ткани.
— Надежда Петровна, помилуйте, — пытается вразумить ее Елена, — вы же еще прошлые обновки ни разу не надевали, всё новое лежит!
Но старушка непреклонна:
— Не твоего ума дело. Раз велела — покупай. Тебе государство за что деньги платит? Вот и ходи за мной.
К старости баба Надя стала совсем тяжелой. Упрется рогом — с места не сдвинешь. В голове у нее сидела одна мысль, простая и твердая, как гвоздь: дом должен быть забит добром под завязку.
«Пусть лежит, — думала она, оглядывая полки с крупой. — Карман не тянет. Зато случись что — я царица, а остальные по миру пойдут».
По соседству жил ее племянник Гришка. Бестолковый мужик, шумный. Нигде он долго не задерживался — язык у него был как помело, вечно с начальством лаялся. Семью тоже профукал. Жена его, Светка, терпела-терпела, а десять лет назад плюнула, забрала дочек и уехала.
«И правильно сделала, — считала Надежда, глядя, как племянник слоняется по двору. — От такого "счастья" только бежать».
Гришка перебивался шабашками, а как деньги кончались — сразу к тетке.
— Тетка Надя, выручай! — начинал он ныть у калитки. — Займи сотенку до получки. Трубы горят, сил нет.
Надежда прекрасно понимала: врет. Какая получка? Он третий месяц без работы сидит. И долг этот он никогда не вернет. Но шла к комоду. Жалко дурака — все-таки сын сестры покойной, родная кровь.
— Держи, — ворчала она, протягивая мятую купюру. — Только просто так не дам. Иди вон, грядки прополи, все лебедой заросло.
— Да сделаю я, сделаю! — радостно хватал деньги Гришка.
Но пока он махал тяпкой, Надя стояла над душой и пилила:
— Вот смотришь на тебя, Григорий, и диву даешься. Сорок лет мужику, а ни кола, ни двора. Светка от тебя сбежала, дети забыли, как отец выглядит. Кому ты такой нужен-то будешь в старости? Стакан воды никто не подаст.
Гришка только сопел и отмахивался:
— Ой, теть Надь, не начинай. Нормально я живу. Сам себе хозяин.
И вот в один из таких дней, получив свою дежурную сотню и выслушав лекцию о вреде пьянства, Гришка вдруг выпрямился, оперся на черенок лопаты и выпятил грудь:
— А зря ты, тетка, меня бобылем считаешь. Больше я не один.
— Это как так? — не поняла Надя. — Кота, что ли, завел?
— Бери выше! — он горделиво ухмыльнулся. — Женился я. Вот. Женщину из города привез.
Когда Надежда увидела эту «городскую кралю», она аж опешила. Какая там дама — такая же синюшная и помятая, как и сам Гришка. Лицо опухшее, под глазами мешки, будто она неделю не просыхала.
— Ты, Григорий, совсем мозги пропил? — накинулась она на племянника, отведя его в сторонку. — Мать твоя покойная сейчас в гробу вертится! Зачем тебе эта пьянь подзаборная? Она ж тебя совсем на дно утянет.
— А может, у нас с Люськой чувства! — огрызнулся Гришка, скривив рот в ухмылке. — Любовь, понимаешь?
Баба Надя только рукой махнула. Какая уж тут любовь — найти бы собутыльника.
Но беда одна не ходит. Той же весной свалилась Надежда с хворью, да так сильно, что увезли её в больницу прямо перед посадкой. Лежит она на жесткой казенной койке, а душа не на месте. Вчера только огород вспахали, земля влажная, жирная, самая пора сажать, а врач уперся: «Лежать минимум две недели, и никаких разговоров».
«Две недели! — с ужасом думала Надежда, глядя в белый потолок. — Да за две недели земля в камень превратится, вся влага уйдет. В пыль, что ли, картошку кидать? Без урожая же останусь, голодать будем».
Как назло, помочь некому. Соцработница Лена, которая всегда выручала, уехала в город по делам и вернется не скоро. Позвонила детям, а те только вздыхают в трубку: «Мам, ну никак не вырваться, работа держит». Ситуация — хоть плачь.
Скрепя сердце, набрала Надежда номер непутевого племянника. Гришка, выслушав просьбу, помолчал для важности, а потом сразу перешел к делу — спросил о цене. Сговорились на несколько тысяч: за эти деньги он подрядился вместе со своей Люськой засадить все картофельное поле.
— И про палисадник! Про палисадник не забудь! — наставляла старушка в трубку. — И еще вот что... Ключ под порогом возьми. Мурку покормить надо, она в доме закрыта. Выпусти погулять, но потом обязательно обратно пусти, она у меня домашняя, улицы боится.
— Да не трясись ты, теть Надь, — бодро отрапортовал Гришка, уже мысленно тратя будущий гонорар. — И картошку закопаем, и кошку от голода спасем. Всё будет в лучшем виде.
Надежда трубку положила, но тревога никуда не делась. Вроде и договорились, и родная кровь, а все равно червячок точит: как бы чего из дома не умыкнул. Хоть и не вор вроде, но пьяница есть пьяница... Оставалось только надеяться.
Спустя две недели вернулась хозяйка в родные пенаты — и глазам своим не поверила.
Григорий удивил — слово сдержал. Картошка сидела в земле, кошка, сытая и довольная, мурлыкала на печи, а в маленьком огороде даже зеленела морковь — инициатива племянника. Расплачиваясь, Надежда строго наказала потратить заработок на провизию, а не спустить в кабаке.
— А я, тетушка, теперь птица вольная, — горестно вздохнул Гришка, пересчитывая купюры. — Выставил Люську за порог. Она ж пьет по-черному, меня перегоняет. На кой мне такая радость?
— И то верно, — одобрила баба Надя. — Одной обузой меньше.
Лето пролетело как один день. Осень уже на пороге, ботва почернела и легла на землю — пора копать. А копать некому. На родню словно мор напал: соцработница Лена в больницу слегла, дочь тоже разболелась, а сына начальство загнало в командировку на край света.
Звонят, обещают: «Мам, ну подожди пару дней, приедем». А дни идут, небо хмурится.
На Гришку надежды тоже никакой. Как выгнал он свою Люську, так и запил по-черному. В редкие дни, когда не пил, пропадал в лесу — грибы собирал, чтобы на рынке их на бутылку сменять. Толку от него сейчас ноль.
Тянуть дальше было нельзя. Надежда смотрела в окно, как соседи дружно машут лопатами, и сердце кровью обливалось.
«Сгниет ведь всё! — думала она, нервно теребя занавеску. — Дожди зарядят, ударят морозы, и пиши пропало. Столько трудов насмарку!»
Плюнула она на помощников, оделась и пошла в палисадник. Там сорт скороспелый, он уже давно просился наружу. Первый куст дался тяжело, спина с непривычки сразу заныла. Но когда из земли выкатились крупные, ровные клубни, Надежда даже про усталость забыла. Азарт взял.
«Ишь ты, какая уродилась! — довольно хмыкнула она, отряхивая тяжелую картофелину. — С кулак, не меньше. Грех такое в земле оставлять».
И втянулась. Пошла вдоль грядки так бодро, работая лопатой, что молодые бы позавидовали.
— Надежда, ты чего это одна надрываешься? — окликнул ее через забор сосед Петро. — Оставь, мои управятся и к тебе перейдут, помогут.
— Ждать у моря погоды — так и зубы на полку положить можно! — не разгибаясь, бросила баба Надя. — Без припасов в зиму уйду, с голоду помру!
— Ты-то и с голоду? — хохотнул дед. — Не смеши людей. Ты ж каждую пенсию полмагазина выносишь, складывать небось некуда.
— Не твоего ума дело! — огрызнулась она, а про себя подумала: «Сиди уж, пень трухлявый». Хотя Петро был младше ее на добрый десяток лет.
Одолев три ряда, Надежда перевела дух и после обеда вернулась в палисадник. Остался сложный участок у старой березы. Сколько раз она зарекалась тут сажать — земля тяжелая, корни мешают, — но продуктовая жадность брала свое: каждый метр должен работать.
Лопата вошла в землю раз, другой, а на третий со звонким стуком уперлась в преграду. Словно не грунт копаешь, а деревянный пол.
«Корни березовые, что ли, так сплелись?» — удивилась старушка и поднажала. Лезвие соскребло землю, обнажив край чего-то ровного, сколоченного из досок.
Сердце забилось чаще. Неужто клад? По селу ходили легенды, что здесь когда-то была церковная площадь. Может, земля наконец вытолкнула спрятанное поповское золото?
Забыв об усталости и уже мысленно тратя миллионы, Надежда начала лихорадочно разгребать землю, воровато оглядываясь по сторонам — не видит ли кто? Но улица пустовала. Яма становилась шире, и радостное предвкушение сменилось липким холодом. На сундук с монетами находка походила мало.
Когда земли совсем не осталось, Надежда обомлела. Из ямы на нее смотрел гроб. Маленький, кустарной работы, на удивление свежий, будто вчера сколотили.
— Ох, Господи Иисусе! — выдохнула баба Надя.
Ноги подкосились, и она мешком оселa в пыль прямо у края страшной находки.
Первая мысль ударила как обухом: Гришка. Больше некому. Это ведь его она нанимала весной для посадки. Вот же ирод проклятый! В голове Надежды закрутился вихрь панических сценариев. Сдать племянника властям? Так посадят дурака, и надолго. Но как иначе? Не покрывать же душегубство!
А кого он туда упаковал? Догадка прошила сознание ледяной иглой: Люська! Та самая, которую он якобы «выгнал». Видать, приложил собутыльницу в пьяном угаре лопатой, а потом, чтобы следы замести, прикопал в теткином палисаднике под березой.
Допился, идиот! И как теперь этот срам пережить?
Надежда осторожно потянула носом воздух. И точно — показалось ей, что от ящика несет чем-то сладковатым, тяжелым. Тленом. Ну точно, мертвечина!
— Ой, беда-а-а! — не выдержала она и заголосила.
Как назло, именно в этот момент мимо забора шлепала в галошах соседка Зинка — главная сплетница на деревне. Услышав вопль, она аж подпрыгнула и повисла на штакетнике:
— Ты чего голосишь, Петровна? Случилось чего? Спину, что ль, прихватило?
Надежда подняла на нее безумные глаза, рукой дрожащей в яму тычет:
— Там... Там, Зинка, гроб!
Зинка вытянула шею, глянула в яму, увидела доски и ахнула так, что вороны разлетелись.
— Свят, свят, свят... — зашептала она, перекрестилась и, забыв, куда шла, рысью помчалась к магазину, где народ толпился.
А уж деревенский телеграф работает быстрее интернета. Не прошло и десяти минут, как у забора Надежды собрался стихийный митинг. Подтягивались соседи, бежали зеваки с дальних улиц — Зинка красок не жалела. Толпа, сгрудившись над раскопом, гудела, решая судьбу находки.
— Доставать надо, глянуть, кто там, — предлагали самые смелые.
— Тебе надо — ты и лезь! — пятились брезгливые. — Там зараза одна. Вон вонища какая стоит!
— Так валите отсюда, раз такие нежные! — огрызались третьи. — Чего столпились?
— Дык интересно же...
Наконец кто-то догадался вызвать участкового из райцентра. Полuцейский прилетел бледный как полотно: конец месяца, отчетность горит, а тут на тебе — «глухарь». Радовало одно: подозреваемый, кажется, известен.
— Гришка это, Гришка, ирод! — рыдала баба Надя. — Опозорил, гад, память матери покойной! Люську свою он порешил и здесь схоронил.
— Точно он, — поддакивала толпа. — Люську-то после той посадки никто и не видел. Думали, в город подалась, как Гришка брехал.
— Ага, в город... Тут она, картошку удобряла, — цинично заметил кто-то из толпы.
От этих слов Надежде стало дурно. Выходит, весь урожай из палисадника — псу под хвост? Как есть картошку, которая на тр*пе взошла? Тьфу, гадость!
— Так! Где гражданин Григорий? — сурово спросил участковый, озираясь в поисках виновника торжества.
— Ищи дурака! Сбежал небось! — выкрикнули из задних рядов.
— Погодите линчевать, — вмешался рассудительный глава деревни. — Может, и не Гришка это. Вскрывать надо, опознание проводить.
При слове «вскрывать» зрители боязливо отхлынули к забору. У ямы остались только участковый, глава да сама Надежда. Впрочем, страж порядка быстро нашел аргументы для пары крепких мужиков, и те взялись за дело.
— Ух, тяжеленная! — пыхтел один, выволакивая ящик на поверхность. — Вроде тощая была Люська, а весит как кабан. Центнера полтора, не меньше.
— Да это сам ящик массивный, — возразил напарник.
— Скажешь тоже! Фанера гнилая...
Чертыхаясь, мужики поддели крышку ломиком. Гвозди жалобно взвизгнули, доски треснули, и крышка с грохотом отлетела в сторону.
Толпа, забыв о страхе, разом вытянула шеи, жадно заглядывая внутрь. Жутко, но любопытство сильнее! Баба Надя тоже, превозмогая ужас, скосила глаза в ящик.
В следующую секунду она побелела как мел.
— Люди добрые, что ж это творится! — заголосила она страшным, срывающимся голосом. — Как жить-то теперь?!
И с этими воплями старуха в отчаянии рухнула грудью прямо на открытый ящик. Председатель сельсовета едва успел перехватить старушку в полете, сжав ее в объятиях.
— Надежда Семеновна, держите себя в руках! — уговаривал он, а у самого лицо пошло красными пятнами от сдерживаемого хохота.
Участковый тоже отвернулся, пряча неуместную улыбку в усах. Толпа, ничего не понимая, гудела.
— Это у тебя, Надюха, никак схрон с Великой Отечественной остался? — подал голос Петро, разглядывая содержимое ящика.
— Да иди ты, пень старый! — взвилась Надежда, переключая гнев на соседа. — Смеяться надо мной вздумали? Чьих рук дело? Кто посмел?!
— Моих, тетя Надя, моих, — раздался спокойный голос за спинами людей.
Толпа расступилась, пропуская Григория. Он только что вышел из лесу с корзиной грибов, увидел столпотворение у теткиного дома и решил, что старушка отдала богу душу, а тут вон оно как обернулось.
В яме, в том самом зловещем ящике, покоилась не убиенная Люська, а «золотой запас» бабы Нади: батарея вздувшихся, готовых взорваться консервных банок, потекшие компоты, упаковки крупы, кишащие червями, и съеденная молью одежда, на которой от ткани остались одни воспоминания да этикетки.
— Ты?! — Надежда задохнулась от возмущения. — Ах ты, ирод! Как ты посмел мое добро трогать? Кто тебе право дал?
— Тетя Надя, ты бы спасибо сказала, а не орала, — невозмутимо парировал племянник. — Я тебя от верной гибели спас.
— От какой гибели? Ты меня разорил! Ограбил средь бела дня!
— От глупой смерти я тебя спас. Слыхала про такую штуку — ботулизм? — Григорий сплюнул в траву. — Весной по телевизору показывали: семья поела просроченных консервов и всем составом на кладбище переехала.
— Ботулизм — вещь страшная, — авторитетно подтвердил председатель.
— Вот и я о том же, — кивнул Гришка. — Я когда весной кошку твою кормить пришел, полез в буфет за кормом, а там — склад химического оружия. Банки вздутые, аж звенят. Я проверил — они у тебя везде: в диване, в шкафу, в кладовке…
— Ты что же, обыск у меня устроил? По всему дому шарил? — схватилась за сердце старуха.
— Пришлось. Мне интересно стало, сколько у тебя этого хлама. Набрал полную садовую тачку. А шмотки эти… Ими даже картошку укрывать стыдно, одна гниль. Выкинуть надо было, но ты бы разве дала?
— Не дала бы! — рявкнула баба Надя, испепеляя его взглядом. — Я за это деньги платила! Это мое имущество!
— Имущество… Ты про него все лето не вспоминала даже! — фыркнул племянник.
— Не твое собачье дело! — Надежда вновь обрела командный голос и привычно рубанула воздух рукой. — Ты вор! Пусть тебя в тюрьму сажают!
Участковый нахмурился. Ему этот цирк с «похоронами» просрочки был совсем ни к чему — только статистику портить на спокойном участке.
— Надежда Семеновна, прекратите истерику, — строго осадил он пенсионерку. — Разберемся. Ты, Григорий, вот что скажи: на кой ляд ты этот спектакль устроил? Вывез бы на свалку и дело с концом. Зачем в ящик заколотил, зачем закопал, как покойника?
— А это, гражданин начальник, инсталляция, — криво ухмыльнулся Гришка. — Шутка такая. Хотел тетке наглядно показать, куда её жадность доведет. Прямиком в гроб.
Участковый недоверчиво пнул ящик сапогом:
— Инсталляция... А тару-то где взял? Гроб свежий, денег стоит. Спер, что ли, у кого?
— Обижаешь, начальник! — возмутился Гришка. — Всё честно. У меня кореш в райцентре, Колян, в «Ритуальных услугах» работает. Мы с ним как-то сидели, выпивали... Я ему про тетку и пожаловался. А он мне: «Слушай, есть у меня один бракованный гроб. Забирай за пузырь, в хозяйстве, как ящик пригодится». Ну я и забрал. Думал, сначала под инструменты приспособлю, а потом вот... вдохновение нашло.
— Шутник, блин, — выдохнули в толпе, кто-то даже хохотнул. — А мы уж тебя в душегубы записали! Думали, ты там Люську свою припрятал.
— Люську? — расхохотался Григорий. — Да за что ее убивать? Ну, полаялись, с кем не бывает. Помирились уже, сегодня приехать должна.
— Врет он все! — не унималась баба Надя, дергая полицейского за рукав. — Сергей Алексеевич, сажайте паразита! Он меня до инфаркта довел, издевался над пожилым человеком!
— Ладно, оформим, — устало вздохнул участковый.
Гришку он действительно забрал и выписал пятнадцать суток «за мелкое хулиганство и нарушение общественного порядка» — чтобы впредь неповадно было такие перформансы устраивать. Старушку ведь и правда удар мог хватить.
— Да она нас всех переживет, — качал головой Гришка, подписывая протокол. — Она двужильная. Только вот этот бзик с запасами… Муж ее покойный мучился, теперь вот я. Там же тушенка еще из девяностых была, раритет!
— По сути ты прав, спас бабку от отравления, — согласился участковый, закрывая дело. — Но с формой подачи переборщил. Гроб — это уже лишнее.
В итоге пятнадцать суток Гришка, конечно, не отсидел. Участковый выпустил его через пару дней.
— Иди, — говорит, — домой, клоун. Но чтоб больше без этих твоих перформансов!
Зла на него никто особо не держал, даже сама Надежда остыла. Стала бы она есть эту тушенку времен царя Гороха? Вряд ли. Ей ведь не сама еда важна была, а чувство, что «закрома полны». Спокойнее так спалось.
Но история эта даром не прошла. Слухи дошли до детей, и через неделю в деревню нагрянул десант: сын с дочерью. Посмотрели они на разрытый палисадник, на мать, которая всё за сердце хваталась, и решили твердо: хватит.
— Всё, мама, — сказал сын, занося в дом пустые сумки для вещей. — Пожила одна, и будет. Собирайся, едем к нам.
Надежда сначала в штыки встала, руками замахала:
— Куда я поеду?! Вы в своем уме? А дом? А огород? А картошка?! Кто за хозяйством смотреть будет?
— Гришка присмотрит, — отрезала дочь. — А картошку мы купим. Хватит, мама, отвоевалась ты за урожай.
Побрыкалась баба Надя, поплакала для порядка, но смирилась. Поняла, что силы уже не те, да и страшно стало после того случая одной оставаться.
Теперь живет Надежда в городской квартире. Тепло, вода горячая, в туалет на улицу бегать не надо. Поначалу дико было без земли, места себе не находила, а потом привыкла. Втянулась.
В магазин она теперь ходит под строгим конвоем — либо с дочерью, либо с внучкой. Иной раз, по старой памяти, рука сама тянется к полке, чтобы схватить лишнюю пачку соли или пятый килограмм гречки.
— Бабуль, ну ты чего? — смеется внучка, мягко убирая её руку. — Куда нам столько? У нас и так полная кладовка. Не война же.
Надежда посмотрит на неё, вздохнет, поставит пачку на место и вдруг улыбнется.
«И то правда, — подумает она. — Чего это я?»
Успокоилась старушка. Глядя на полный холодильник и сытых внуков, она вдруг поняла простую вещь: на её век припасов хватит. А тот самый «черный день», которого она всю жизнь ждала и боялась, можно и не торопить. Может, он и вовсе не наступит...