Прошло два месяца
Тихий день в стамбульском дворце Топкапы был нарушен особым оживлением. Султан Ахмед III, чье молодое лицо уже отмечено печатью власти и ответственности, решил совершить важный государственный визит. Но не один. Рядом с ним, стараясь не отставать от размашистого шага повелителя, шли два мальчика – его племянники, шехзаде Махмуд и шехзаде Осман. Их глаза, широко раскрытые от волнения, впитывали каждую деталь.
Целью был сердце военной мощи империи – корпус янычар. Уже у ворот казарм воздух словно сгустился от другого, более сурового запаха – кожи, стали, пороха и мужской силы. Встречать султана и наследников выстроились офицеры-ага в богатых кафтанах, но за их спинами чувствовалось присутствие сотен внимательных глаз.
Когда султан Ахмед с двумя шехзаде по бокам вошел во внутренний двор, раздался грохочущий, единый возглас: -Да здравствует наш падишах !!!
Крики были оглушительными, полными не только должного почтения, но и искренней преданности султану Ахмеду, чье правление они охраняли.
Но затем взгляды янычар, эти испытанные и проницательные взгляды воинов, обратились к мальчикам. Султан Ахмед ласково подтолкнул шехзаде вперед. Махмуд, чуть более сдержанный, и Осман, в чьих глазах уже тогда горел живой интерес, стояли перед легендарной пехотой, о подвигах которой слышали только в рассказах.
Старший офицер, янычар-ага, сделал шаг вперед и, склонив голову, произнес громко, чтобы слышали все:
— Да благословит Аллах наше будущее в лице этих цветущих отпрысков османского корня! Да хранят они мощь оружия и справедливость закона!
Эти слова стали сигналом. Сдержанность сменилась открытым восторгом. Воины подняли в салюте свои ружья и ятаганы, крича уже не только "Да здравствует Султан!", но и "Да здравствуют шехзаде!". Гул голосов, лязг оружия и топот сотен ног слились в симфонию абсолютной лояльности. Мальчики, слегка потрясенные этой грубоватой, но мощной энергией, невольно выпрямили спины, понимая, что перед ними – не просто солдаты, а столп, на котором держится трон их династии.
Султан Ахмед наблюдал за этой сценой с тонкой улыбкой. Этот визит был для него больше, чем формальность. Это был первый урок для племянников: власть султана держится не только на божественном праве, но и на твердой поддержке этого грозного, преданного братства. А восторженный прием янычар был их клятвой верности не только ему, но и будущему империи, которое олицетворяли эти два юных Шехзаде
Махмуд и Осман уезжали из корпуса, обернувшись назад, где море седеющих усов и блестящих клинков еще провожало их. Теперь слово "янычар" для них навсегда наполнились живым, оглушительным смыслом силы, традиции и грозной любви, которая могла как вознести падишаха на вершину могущества, так и низвергнуть его. Этот день стал для них незабываемым посвящением в самую суровую реальность османской власти.
В покоях валиде Эметуллах Рабии Гюльнуш-султан царила тихая, умиротворенная атмосфера, пропитанная ароматом сушеных роз и сандала. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь тюль, отбрасывало на стены и дорогие ковры причудливые узоры. Сама валиде султан, отложив в сторону четки, неспешно попивала шербет из граната. Напротив нее, на низком табурете, сидела ее старая верная служанка, Афифе-калфа, лицо которой, покрытое морщинами, было картой долгой и преданной службы.
Дошли вести о дневном визите в корпус янычар падишаха с двумя шехзаде, Эметуллах султан медленно поставила хрустальную чашу на серебряный поднос.
— Афифе, сегодня мое сердце было спокойно, — начала она тихим, вальяжным голосом, в котором звучала мудрость многих лет, проведенных у подножия трона. — Падишах взял с собой в корпус янычар Махмуда и Османа. Это был верный шаг.
Афифе-калфа, не поднимая глаз, кивнула, всем своим видом показывая, что ловит каждое слово госпожи.
— Да, валиде-султан. Глаза воинов должны видеть тех, кому им предстоит служить. Это закладывает корни верности, — отозвалась она, ее голос был похож на шелест старого пергамента.
— Именно так, — продолжила Эметуллах султан, и в ее глазах блеснул острый, государственный ум. — Султан Ахмед показал им не просто племянников. Он показал будущее. Он связал их судьбы в сознании янычар. Видеть нашего повелителя, окруженного цветущими отпрысками своей династии – это зрелище, которое укрепляет империю куда надежнее новых крепостных стен.
Она замолчала, глядя в окно, где темнело небо над Стамбулом.
— Когда-то и мои сыновья будучи еще шехзаде, впервые стоял перед ними, совсем юными. Это важный обряд. Солдаты должны любить своего повелителя не как отдаленную звезду, а как правителя, плоть от плоти тех, кого они знали мальчиками. Афифе-калфа кивнула, понимающе сжав губы.
На губах валиде появилась легкая, довольная улыбка.
— Янычары выкрикивали из имена. И для их сердец это был не просто крик. Это была клятва. Теперь они видят в этих мальчиках продолжение. Хорошо, что Осман был там. Его пытливый ум все впитывает. И хорошо, что Махмуд был рядом. Его сдержанность говорит о достоинстве. Пусть Ахмед продолжает их учить. Власть – это не только гарем и диван. Это прежде всего войско, — она произнесла эти слова с особым ударением, как заклинание.
— Аллах милостив. Он дал падишаху мудрость растить наследников в тени своих знамен, — тихо заключила Афифе-калфа.- Наш повелитель любит своих племянников. Дай Аллах пусть и когда они вырастут всегда будут рядом с нашим повелителем.
— Аминь, — просто сказала Эметуллах султан, вновь беря в руки свои четки, но теперь уже с чувством глубокого, материнского и государственного удовлетворения. Ее сын-султан поступил правильно.
В покоях Валиде Эметуллах Гюльнуш-султан царила тихая, сосредоточенная атмосфера предопределения. Вечерний азан давно отзвучал над Стамбулом, и в гареме наступало время, когда решались не только судьбы девушек, но и будущее династии. Валиде, сидя на своих мягких подушках и перебирая янтарные четки, отдала давно обдуманное распоряжение своей верной Афифе -калфе:
— Пусть готовят Анастасию. Ту, что с лукавыми глазами и голосом, похожим на журчание ручья, светловолосую. Она грациозна, умна и достаточно честолюбива, чтобы понять оказанную милость. Отправь ее в покои моего льва повелителя с соответствующим сопровождением.
Решение было выверенным, как ход на шахматной доске. Эта девушка, одна из недавно привезенных и тщательно обученных джарийе, показала себя наиболее достойной. Она не была излишне робкой, но знала меру дерзости, умела слушать и, что немаловажно, происходила из хорошей кавказской семьи, что сулило здоровое потомство.
В покоях султана Ахмеда царил иной воздух – смесь аромата сандалового дерева, воска и легкой напряженности. Падишах, утомленный дневными заботами о государстве – воспоминаниями о янычарском корпусе, докладами о шведском короле и просьбах сановников, – отложил в сторону бумаги. Появление служанок валиде с известием о подарке было знаком, который он узнал и принял без лишних слов. Это была часть ритма дворцовой жизни, обязанность и отдохновение государя.
Анастасия, окутанная в дорогие, но скромные шелка, приведенная в покои падишаха, склонилась в почтительном поклоне. Ее сердце билось как птица в груди, но годы подготовки в гаремной школе взяли свое – ее движения были плавными, взгляд опущен, но не робок. Султан оценил эту сдержанную грацию.
Ночь в личных покоях падишаха стала для молодой наложницы и посвящением, и испытанием. За плотными занавесями и резными дверьми, охраняемыми верными стражами, разыгрывался древний ритуал. Беседа, тихая и осторожная, где девушка могла проявить не только красоту, но и склад ума. И затем – сама близость, таинство, целью которого было не только услаждение повелителя, но и зачатие нового шехзаде, продолжение османской крови.
Той же ночью, когда в покоях султана Ахмеда разыгрывался ритуал посвящения новой наложницы, в другой части гарема, в покоях любимой фаворитки падишаха, царила иная, напряженная и священная атмосфера.
Фаворитка султана, чье имя в тот момент значило меньше, чем ее статус будущей матери, вступала в роды. Комнаты, обычно наполненные ароматом цветов и звуками нежной музыки, теперь пахли травами – шалфеем и розмарином, которые жгли для очищения воздуха. За плотными занавесками не было видно звезд, но вся вселенная, казалось, сжалась до этого одного покоя, до тела молодой женщины и новой жизни, борющейся за выход в мир.
Повитухи, опытные и молчаливые, двигались вокруг ложа с сосредоточенной тишиной. Их руки, сильные и уверенные, были инструментами древнейшей магии. Старшая калфа, лично приставленная валиде Эметуллах-султан, стояла у изголовья, вытирая со лба роженицы пот прохладной розовой водой и тихо причитая слова ободрения и молитвы.
— Дыши, Бану, дыши... Аллах милостив, он дарует тебе легкие роды и здорового шехзаде... Помни, каждая боль – это шаг к встрече с твоим сыном...
В самой сердцевине гарема, в этой комнате, залитой мягким светом масляных ламп, вершилось главное таинство. От усилий женщины, от мастерства повитух, от милости Аллаха зависело, наполнится ли утром дворец ликующими криками Шехзаде родился! или его охватит гнетущая тишина.
И когда наконец, на рассвете, пробивающемся сквозь ставни, раздался первый, чистый и яростный крик нового человека, напряжение разрешилось.
Эметуллах султан уже доложили, что у Бану Хатун начались рода и она поспешила к покоям Бану Хатун. Старшая калфа вышла к валиде султан, ее лицо сияло:
— Валиде-султан! Аллах даровал нам здоровую султаншу! У Бану Хатун родилась красивая девочка. Мать и дитя в порядке.
Эметуллах-султан закрыла глаза, глубоко выдохнула.
—Слава Аллаху!