Контракт был подписан. Тяжелая, солидная папка с тисненым логотипом легла на полированный стол с таким глухим стуком, который звучал для Артема как аккорд победы. В ушах еще стоял гул от громких поздравлений, хлопков по плечу, от звонкого смеха шефа: «Молодец, Артем! Команда! Наш человек!». Воздух в переговорной, еще пять минут назад густой от напряжения, теперь казался разреженным и сладким, как шампанское. Он выдохнул, откинувшись на спинку своего кресла, и позволил себе улыбнуться. Не просто поджать губы, а именно улыбнуться — широко, победно, чувствуя, как усталость шестимесячных переговоров растворяется в волне чистого, отрезвляющего удовлетворения.
Он был королем дня. Нет, целой недели. Сумма контракта была такой, что даже его, видавшего виды, слегка затошнило от осознания. Его премия позволит без труда покрыть ипотеку за полгода вперед, купить тот самый швейцарский механизм, на который он заглядывался в витрине, и, возможно, съездить на Мальдивы. Мысль об отпуске мелькнула и погасла, как искра. Отпуск — это неэффективно, простой. Лучше вложить в новый проект.
Дверь приоткрылась, заглянул Сергей, его правая рука и зеркальное отражение в вопросах карьеры.
— Герой! — прокричал Сергей, держа в руках два бумажных стаканчика. — Кофеиновый салют в твою честь. Сливки, два сахара, как у гения.
Артем взял стакан, кивнул.
— Не герой. Просто работа.
— Не скромничай. Это твой триумф. Лидия Петровна уже, говорят, тебе новую должность прочит. Через полгода — и в совет директоров рукой подать.
Слова ласкали слух. Совет директоров. Звучало весомо, солидно. Как эта папка на столе.
— Посмотрим, — отпил Артем обжигающего кофе. — Сначала этот контракт нужно вытянуть на стабильную прибыль. План на квартал…
— Да брось ты планы, — махнул рукой Сергей. — Сегодня живем. Куда вечером? Бар? Может, в баню с клиентами?
Вечер. Артем машинально взглянул на часы. Без двадцати семь. Домой он обычно возвращался ближе к одиннадцати, когда Катя уже смотрела сериал или спала. Мысль о шумном баре с кричащей музыкой и обязательными разговорами о работе вызвала легкую тошноту поверх кофеина. Нет. Только не это.
— Нет, — сказал он тверже, чем планировал. — Устал. Пора домой.
Сергей поднял брови с немым вопросом «зачем?», но вслух лишь хмыкнул:
— Как семьянин. Уважаю. Ну ладно, завтра отпразднуем. Передавай привет Катюше.
Артем только кивнул. Привет. Да, пожалуй, сегодня он и правда поедет домой пораньше. Сюрпризом. Пусть Катя порадуется. Он представил ее лицо: удивление, может, даже радостная улыбка. И сразу же за этой картинкой, как заранее написанный подтекст, всплыла другая мысль: «Хорошо, значит, ужин будет нормальный, горячий. А то вчера опять какой-то салат подала, а я-то мясо люблю».
Он собрал вещи, уже представляя, как заедет в тот элитный гастроном у метро, купит хорошего красного вина. Катя пьет вино? Вроде да. Белое? Или красное? Он смутно вспомнил, что на ее прошлый день рождения они пили шампанское. Ну, ладно. Купит красное. Бургундское. Солидно.
На выходе из офиса зазвонил телефон. «Мама» светилось на экране. Артем вздохнул, но взял трубку.
— Алло, сынок! — голос Валентины Ивановны был, как всегда, громким и тревожным одновременно. — Ты где? На работе еще? Не перерабатывай!
— Все в порядке, мам. Контракт только подписали, еду домой.
— Ой, молодец, золотко мое! — в голосе матери тут же зазвучала гордость. — Такой трудяга! А Катя дома? Ужин готовит?
— Дома, наверное. Я не звонил.
— То-то, она всегда дома. Ты смотри, не забывай, кто в доме кормилец. Она там без тебя целый день баклуши бьет, пусть хоть ужин встретит достойный. Ты ей жизнь обеспечиваешь, а она… Ну, ты меня понимаешь.
— Мама, не надо, — автоматически отрезал Артем, уже открывая дверь своего автомобиля. — У нас все нормально. Катя старается.
— Старается, старается… Ладно, не буду отвлекать. Поезжай. Купи себе чего вкусненького, не экономь на себе. Целую!
Он положил трубку, и тишина салона на секунду показалась блаженной. «Баклуши бьет». Нет, конечно, мать предвзята. Катя дом ведет, покупает продукты, готовит… Хотя, что там сложного? Сейчас у всех мультиварки, клининг-сервисы. Не шахты же копать.
Машина плавно тронулась в вечернем потоке. Окна были чуть приоткрыты, и в салон врывался теплый городской воздух, пахнущий бензином и пылью. Он свернул к гастроному, нашел место, купил то самое бургундское за неприличные деньги и коробку дорогих шоколадных конфет. На кассе, отсчитывая купюры, поймал себя на мысли, что покупает не подарок, а скорее, премию. Премию за то, что она дома. За то, что свет в окне будет гореть. За то, что его «проект» под названием «Семья» функционирует.
Дорога домой заняла еще сорок минут. Он въехал в знакомый двор, вжал машину в уже привычное место между разбитой «Ладой» и новеньким «Киа». Перед подъездом горел фонарь, но внутри, как он и предполагал, было темно. Экономят. Доставая ключи, он вдруг осознал, что не помнит, какого цвета обои в их подъезде. Кажется, бежевые. Или серые? Он поднимался по ступенькам (лифт, как назло, снова был на проверке) и чувствовал, как усталость наваливается тяжелым свинцом. Но под ней теплилось маленькое, почти детское ожидание: вот сейчас он откроет дверь, и… И что? Пахнет жареной картошкой с грибами? Или тушеной курицей? Он сглотнул слюну. Да, он действительно был голоден. Он много работал. Он заслужил свой вкусный, горячий ужин.
Ключ вошел в замочную скважину с легким, тугим скрипом. Артем повернул его, толкнул дверь и переступил порог своего дома.
Тишина ударила его по ушам сразу же, как только захлопнулась дверь. Не та благодушная, наполненная отдаленными звуками жизни тишина, а абсолютная, густая, ватная. В прихожей пахло не едой, не ее духами, а чистотой. Чистотой и пустотой. Как в выставочном образце квартиры. Он замер, прислушиваясь. Ни стука ножа, ни голоса из телевизора, ни даже привычного шуршания собачьих когтей по паркету. Только тиканье настенных часов в гостиной, такое громкое, будто часы висели у него в голове.
— Катя? — позвал он, и его голос прозвучал неуверенно, чужим.
Ответом была только та же всепоглощающая тишина. Он сделал шаг вперед, и его окликнул собственный дом, который внезапно стал чужим.
Тишина не уступала. Она обволакивала его, давила на барабанные перепонки. Он стоял в прихожей, не решаясь снять туфли, и медленно, как в замедленном кино, осматривался.
Его взгляд упал на вешалку. На ней висел только его старый тренировочный пиджак. Ни ее легкой бежевой курточки, которую он в шутку называл «пончиковой» из-за пухового наполнителя, ни шарфа с яркими листьями. На полу, у двери, стояли только его ботинки и пара кроссовок. Не было ее желтых тапочек в виде утят, которые он всегда задевал ногой и ворчал, что они вечно под ногами валяются.
Собака. Где собака?
— Саша! — крикнул он, и голос снова сорвался на фальцет. — Ко мне!
Никакого топота когтей, радостного повизгивания. Только тиканье часов, отсчитывающее секунды в этой немой сцене.
Он бросил папку с контрактом и коробку конфет на табурет, почти не замечая, как она соскользнула на пол. Вино в пакете глухо стукнулось о ножку стула. Артем прошел в гостиную. Все было на своих местах: диван, телевизор, книжные полки. Но что-то было не так. Воздух. Воздух был неподвижным, спертым, будто здесь не жили, а лишь изредка проветривали. Он щелкнул выключателем. Зажглась люстра. И тогда он понял, что не так. На окнах не было занавесок. Оголенные карнизы, похожие на вытянутые в удивлении брови, обнажали темные квадраты ночного стекла. Он подошел ближе. Обычно здесь висели плотные льняные шторы, которые Катя сама выбирала много лет назад, говоря, что они «дышат». Теперь окна были слепыми, а в отражении он видел только свое лицо — бледное, с размытыми чертами.
Сердце забилось где-то в горле, тяжело и неровно. Он развернулся и почти побежал на кухню. Дверь была распахнута настежь. Свет он включил автоматически.
Кухня сверкала. Поверхности были вымыты до скрипа, ни крошки, ни капли воды на кране. На обеденном столе, в самом его центре, лежал один-единственный лист бумаги, сложенный пополам. Его придавливали ключи. Его ключи от машины. Рядом с ключами стояла банка. Одна. Его любимый йогурт с черникой.
Артем приблизился, двигаясь как во сне, где ноги становятся ватными. Он взял ключи. Они были холодными. Положил их обратно. Его пальцы потянулись к банке, будто она могла дать объяснение. Йогурт. Он всегда ел его на завтрак. Катя покупала раз в три дня упаковку, потому что он быстро заканчивался.
Он отдернул руку и схватился за холодильник. Ручка была липкой от чистоты, как будто ее только что протерли. Магниты на дверце — сувениры из их редких поездок — смотрели на него пестрыми, немыми свидетелями. Он рывком открыл дверцу.
Холодильник густо и пусто сверкнул на него белым светом. Полки были абсолютно пусты. Ни пакетов, ни контейнеров, ни банок с соленьями, которые ставила его мать. Только на верхней полке стояла нетронутая шестилитровая бутылка воды и эта самая, одинокая банка йогурта. Молочная белизна полок резала глаза.
Артем захлопнул дверцу и, обернувшись, уперся взглядом в записку. Теперь он видел не просто бумагу. Он видел границу. Ту, что разделяет «до» и «после». Рука дрожала, когда он взял лист. Бумага была обычной, для принтера. Она пахла ничем.
Он развернул ее.
Почерк был знакомым, ровным, учительским. Катя всегда писала красиво. Но сейчас буквы стояли отдельно друг от друга, будто выстроенные по линейке, без привычных связок. Это был не крик души. Это был документ.
Он прочитал. Потом прочитал еще раз. Слова не складывались в смысл, отскакивали от сознания, как град от стекла.
«Артем. Я ушла. Не ищи. Это не импульс. Я готовилась полгода».
Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Он представил календарь, листы, отрывающиеся один за другим. И в каждый из этих дней она… готовилась. А он ничего не видел.
«Сказала тебе в прошлую субботу, что устала быть бесплатной прислугой и невидимкой. Ты ответил, что у тебя стресс на работе и чтобы я не выдумывала».
Память, услужливая и предательская, выдала обрывок. Суббота. Он лежал на диване с ноутбуком, готовил презентацию. Катя что-то говорила, стоя в дверях. Голос у нее был ровный, но какой-то… сдавленный. Он действительно ответил что-то о стрессе. Он даже не поднял головы. Потом она замолчала и ушла. И он, облегченно вздохнув, погрузился в цифры и графики. Это был не разговор. Это было фоновое недоразумение.
«Ключи от машины на столе. Алименты на Сашу (собаку) буду переводить на твою карту. Катя.»
Алименты. На собаку. Это была не ирония. Это была высшая степень отстранения, юридически выверенная насмешка. Она составляла бюджет. На собаку. Она думала о том, как будет переводить деньги. Ему. На их общую собаку.
Он опустил записку. Она снова легла на стол, хрустнув. Ключи лежали сверху, как гиря. Он посмотрел на йогурт. И вдруг все сложилось в одну чудовищную, кристально ясную картину.
Пустая вешалка. Пустой шкаф в спальне, который он еще не видел, но уже знал, что он пуст. Отсутствие занавесок. Идеально чистая, вытертая до стерильности кухня. Пустой холодильник с одной банкой его йогурта. И эти ключи.
Это не была ссора. Это не был эмоциональный побег с чемоданом в руках.
Это была эвакуация. Полная, тотальная, спланированная до мелочей. Она не просто ушла. Она демонтировала свое присутствие. Стерла себя с этих стен, из этого воздуха. Оставила только факт своего отсутствия, давящий, как атмосферное давление. И самую страшную улику — нормальность этого стола, этой записки, этого йогурта. Все было так, как будто так и должно быть.
Он отшатнулся от стола и, натыкаясь на стулья, выбежал из кухни. Он должен был проверить спальню. Он мчался по коридору, и его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Дверь в спальню была приоткрыта. Он влетел внутрь и замер.
Шкаф. Большая, двустворчатая дверца ее гардероба была распахнута настежь. Половина пространства внутри была пустой. Не «кое-что забрала», а именно пустой. Висели только вешалки, покачивающиеся от сквозняка, с тихим, насмешливым лязгом. На полках не было сложенных свитеров, коробок. Только пыль.
Он подошел к туалетному столику. Нет ее стаканчика с кисточками. Нет флаконов духов. Нет любимой баночки с кремом, пахнущей миндалем. Даже волосинки не осталось в щетке, которая лежала сухой и чистой.
На кровати, на его стороне, лежала сложенная пижама. На ее стороне — голый матрас, без простыни, без подушки. Как в номере дешевой гостиницы после выезда постояльца.
Артем медленно опустился на край кровати. Скрипнули пружины. Звук был одиноким и громким. Он смотрел на оголенный матрас, на пустой шкаф, и в голове, поверх гула, прозвучала ее фраза из записки, наконец-то долетев до понимания.
«Бесплатная прислуга и невидимка».
Он обхватил голову руками. Пальцы впились в волосы. Так сидел он минуту, другую. Потом его тело вздрогнуло от нового, острого импульса. Телефон. Надо звонить. Сейчас же.
Он судорожно нащупал в кармане пиджака телефон, почти выронил его. Пальцы скользили по экрану, не слушаясь. Он нашел ее номер. «Катя» — и сердечко, которое она сама когда-то поставила. Он нажал на вызов.
Поднес трубку к уху. Длинные гудки. Один, два, три. На четвертом — короткие, отрывистые гудки. «Абонент временно недоступен».
Он сбросил. Позвонил снова. Та же история. Он написал сообщение: «Катя, где ты? Давай поговорим. Это что за шутка?» Отправка. И почти мгновенно — серый значок: «Сообщение не доставлено».
Она сменила номер. Или заблокировала его. Или и то, и другое.
Артем встал и зашагал по комнате, сжимая телефон в потной ладони. Паника, холодная и липкая, наконец добралась до самого сердца и сжала его в ледяной кулак. Он был абсолютно один. В центре своего безупречного, чистого, пустого мира. И тишина вокруг стала окончательной, законченной, как крышка гроба.
Тишина стала физической. Она давила на виски, застревала комом в горле. Артем стоял посреди спальни, сжимая телефон так, что корпус трещал. Сообщение не доходило. Значит, она его выключила. Или выбросила сим-карту. Полгода подготовки. Полгода.
Он сделал резкий, порывистый выдох, пытаясь выдавить из себя паралич. Нет, так нельзя. Нужно действовать. Собрать информацию. Составить план, как на работе. Первое: круг близких. Маша. Подруга Кати. Они общались.
Он лихорадочно пролистал контакты. Маша-кофейня. Нашел. Набрал. Прислушался. Гудки шли долго. Он уже хотел бросить трубку, когда на том конце щелкнуло.
— Алло? — голос Маши был ровным, будничным. На заднем плане слышался приглушенный звон посуды, голоса. Она еще на работе.
— Маша, это Артем, — он слышал, как его собственный голос звучит неестественно громко и резко. — Ты… ты знаешь, где Катя?
Пауза. Слишком долгая пауза. В ней не было удивления.
— Артем, — наконец сказала Маша. Ее тон был не враждебным, а каким-то устало-отстраненным, как у врача, сообщающего неутешительные новости. — Она в безопасности.
Эти слова не принесли облегчения. Они были ледяной водой. Значит, Маша в курсе. Значит, это не спонтанно. Значит, они обсуждали. Планировали.
— В безопасности от кого? От меня? — голос его сорвался. — Что за бред? Маша, скажи мне, где она! Что происходит?
— Происходит то, что должно было произойти давно, — Маша говорила медленно, отчеканивая слова. — Она ушла, Артем. Окончательно. И не пытайся ее искать через меня. Она этого не хочет.
— Но почему? — выкрикнул он, и его крик прозвучал жалко и глухо в пустой квартире. — Из-за какой-то глупой ссоры? Я же извинюсь! Я был уставший, завал на работе… Этот контракт… Я сейчас домой приехал, а тут… пустота!
Он услышал, как на том конце вздохнули. Вздох был тяжелым, полным не того сочувствия, которого он ждал, а скорее сожаления.
— Контракт, — повторила Маша без интонации. — Всегда у тебя контракт, Артем. Всегда работа. А Катя где? Она в твоем списке дел была? Между «подписать бумаги» и «заехать в сервис»?
— Что ты несешь? — он начал злиться, чувствуя, как паника переплавляется в привычную агрессию. — Я семью обеспечиваю! Крыша над головой, еда, одежда! Она ни в чем не нуждалась!
— Нуждалась, — тихо, но очень четко сказала Маша. — Она нуждалась в том, чтобы ее видели. Слышали. Не как элемент интерьера, а как человека. Когда ты в последний раз спрашивал ее, о чем она мечтает?
Вопрос повис в воздухе, тупой и нелепый. Мечтает? Какие мечты? У них была нормальная жизнь. Стабильная.
— У нас есть общие цели, — пробурчал он, но звучало это бледно и фальшиво даже в его собственных ушах.
— Твои цели, Артем. Твои. Дом — это не гостиница, где она работала бесплатной горничной и поваром. И даже не офис, где ты ее начальник. Помнишь, ты купил ей на восьмое марта стиральную машину с сушкой? Подарок. А ты не задумывался, — Маша сделала еще одну паузу, и он невольно замер, — это был подарок ей или тебе? Чтобы твои рубашки лучше отстирывались?
Удар был точным и молниеносным. Он даже физически отшатнулся. В памяти всплыла та самая машина, огромная, серебристая. Он действительно был горд своей «практичностью». Катя тогда улыбнулась. Спасибо, сказала. А через неделю попросила записать ее на курсы керамики, на которые она давно глаз зарила. «Дорого, — отрезал он. — И зачем? Глину мять. У тебя дом — твое призвание». Она больше не просила.
— Это… это мелочи, — прошептал он, но защита уже трещала по швам.
— Для тебя — мелочи, — сказала Маша. — Для нее — жизнь. Из таких мелочей и состоит быт, который тебя не касался. Я больше ничего не скажу. И не звони. Просто подумай, Артем. Если, конечно, тебе не мешает твой контракт.
Щелчок. Она положила трубку.
Он опустил руку с телефоном. В ушах звенело. «Бесплатная горничная». «Подарок тебе». Слова Маши, как кислотой, проедали толстую корку его самоуверенности. Но под ней уже шевелилось что-то темное и страшное — понимание, что она права. Понимание, от которого хотелось бежать.
Куда бежать? К маме. Мама всегда на его стороне. Она все объяснит, успокоит, назовет Катю неблагодарной. Ему отчаянно нужно было это услышать. Нужно было, чтобы кто-то подтвердил: он прав, он кормилец, он жертва.
Он набрал номер матери, почти не глядя.
— Сыночек! — Валентина Ивановна подняла трубку почти мгновенно. — Что-то случилось? Ты так поздно не звонишь обычно.
— Мам… — его голос снова подвел, став тонким и срывающимся. — Катя… Катя ушла.
Мгновенная тишина. Потом взрыв.
— УШЛА? Куда ушла? Как ушла? — голос матери стал пронзительным, как сирена. — Что ты сделал? Ты ее не ударил, не дай бог?
— Нет! Я ничего! Я с работы пришел, а ее нет. Вещей нет. Собаки нет. Записку оставила.
— Записку! — это слово мать выкрикнула с таким презрением, будто это было обвинительное заключение. — Ах ты господи, драматизирует! Наверняка к подружке какой-нибудь. Подумаешь, сбежала! Ты ей все предоставил, а она… Я же всегда говорила! Она с самого начала не пара тебе! Сидела на твоей шее, пользу тянула, а теперь, видите ли, нервы!
Ее слова лились потоком, ядовитые, жгучие. Они должны были лечить, но они только ранили по-другому. «Пользу тянула». «Сидела на шее». Он вдруг с болезненной четкостью вспомнил, как мать приезжала в гости и, пока Катя мыла посуду, говорила ему на кухне, понизив голос: «Смотри, чтобы не распускалась. Деньги твои считай. Она же без тебя никто».
— Мам, она… она пишет, что устала быть прислугой, — пробормотал он, пытаясь найти опору в этом потоке.
— Прислугой?! — фыркнула Валентина Ивановна. — Да какая она прислуга! Стиральная машина, посудомойка, мультиварка! В ее годы мы на работу бежали, детей в ясли, потом ужин на троих готовили на керосинке! А она в тепле, в красоте сидела! Прислуга… Неблагодарная! Пусть попробует одну зарплату потянуть, сразу поймет, как ты ее берег!
Он слушал и вдруг с ужасом осознал, что голос матери — это его собственный внутренний голос, только громче, карикатурнее. Это были его мысли, которые он годами думал, но не решался озвучить так прямо. Жадность. Не просто к деньгам, а к ее труду, к ее времени, к ее жизни. Берег. Не как драгоценность, а как собственность, которая не должна требовать лишнего.
— Мам, — перебил он ее, и в его голосе прозвучала несвойственная ему слабость. — Я не знаю, что делать.
— Ничего не делать! — отрезала мать. — Ни в коем случае не беги за ней, не умоляй! Свое возьмет, вернется с повинной головой. А ты крепись. Ты же мужчина, кормилец! Контракт там свой подписал, говоришь? Молодец! Вот и отлично. Теперь все деньги твои, никому не достанутся. Один живешь — один и зарабатывай на себя. А она… сама пожалеет.
«Все деньги твои». Фраза прозвучала как финальный аккорд. В ней не было ни капли переживаний за него, за его боль, за распад семьи. Было торжествующее, почти жадное утверждение собственности. Его деньги. Его победа. Его одинокая, пустая квартира.
— Ладно, мам, — монотонно сказал он. — Я потом позвоню.
— Обязательно! И не вздумай плакать! Все наладится. Увидишь.
Он положил трубку. Тишина снова накрыла его, но теперь она была другой. Она была наполнена эхом. Эхом слов Маши: «Подарок ей или тебе?». Эхом слов матери: «Все деньги твои». И эхом ее, Катиного, голоса из прошлой субботы, который он наконец-то расслышал: «Я устала быть бесплатной прислугой и невидимкой».
Он медленно сполз по стене в прихожей на пол. Сидел, обхватив колени, уставившись в темный проем двери в спальню, где зиял пустой шкаф. Паника отступила, сменившись другой, гораздо более страшной вещью — леденящим, нарастающим осознанием. Он не просто потерял жену. Он, возможно, годами убивал что-то живое, думая, что строит прочный дом. И теперь, когда живое ушло, дом оказался склепом. Тихим, чистым и абсолютно пустым.
Он не помнил, как уснул. Вернее, не уснул, а провалился в тяжелое, беспокойное забытье прямо на полу в прихожей, прислонившись к стене. Его разбудил резкий, назойливый звонок будильника в телефоне. Семь утра. Будний день.
Артем открыл глаза. На несколько секунд его сознание было чистым листом, и он ждал привычных звуков: скрипа двери в ванную, шипения кофеварки, тихого голоса Кати, разговаривающей с собакой. Но вместо этого его встретила все та же давящая, завершенная тишина и одеревеневшая от неудобной позы спина.
Память нахлынула, черная и густая, как мазут. Все было правдой. Не сон. Он вскинул голову. На табурете все так же лежала смятая папка с контрактом, рядом валялась коробка дорогих конфет, одна сторона которой вмялась при падении. Ключи и записка были на кухне. Пустой шкаф ждал в спальне.
Мышцы ныли, когда он поднялся. Первая мысль — больничный. Остаться дома. Заблокироваться от мира. Но сразу же за ней, автоматически и неумолимо, возникла вторая: «Совещание в десять. Отчет по первому этапу. Нельзя. План». Слово «план» сработало как удар хлыста. Работа была единственной системой координат, которая не рухнула. Единственным местом, где он все еще знал, кто он и что должен делать.
Он прошел в ванную. Его отражение в зеркале заставило его вздрогнуть. Лицо было землистым, под глазами залегли синюшные тени, щетина отросла неравномерно. Он выглядел как человек после долгой болезни. Или запоя. С трудом заставил себя побриться. Порезов не избежал — рука дрожала. Душ не принес ожидаемого бодрящего эффекта. Горячая вода стекала по телу, но не могла смыть внутренней грязи — того липкого чувства вины и унижения, которое въелось в кожу.
Потом встал вопрос об одежде. Чистая рубашка. Она всегда лежала на верхней полке его гардероба, аккуратно выглаженная. Он открыл дверцу. На полке лежали стопки маек, носков, но рубашек не было. Все они должны были висеть на плечиках. Их не было. Паника, острая и короткая, кольнула в живот. Он отбросил несколько футболок и нашел их. Все его рубашки были аккуратно сложены в глубокий ящик внизу шкафа. Сверху лежала желтая липкая записка, знакомый почерк: «Гладить при 150 градусах с паром. Хлопок, режим «ХБ». К.». Инструкция. Как для ребенка. Или для беспомощного инвалида.
Он вытащил первую попавшуюся синюю рубашку. Она была мятая. Ему пришлось включать утюг. Он не знал, где он стоит. Обыскал все нижние шкафы на кухне, пока не нашел его, спрятанным в дальнем углу рядом с пылесосом. Воду в отсек для пара он заливал, боясь обжечься. Гладил долго, неумело, оставляя разводы и едва не прожег дыру на манжете. Процесс занял сорок минут вместо привычных пяти, которые тратила Катя.
Завтрак. Он открыл холодильник, еще надеясь на чудо. Нет. Только йогурт и вода. Он взял банку, открутил крышку. Йогурт был холодным и слишком сладким. Он съел две ложки и почувствовал, как подкатывает тошнота. Запил водой из бутылки. Еды не было. Ему нужно было заказать что-то, но все приложения доставки были привязаны к ее номеру телефона. Он попытался вспомнить пароль от своего аккаунта в самом популярном сервисе — не смог. Она всегда заказывала.
Он вышел из дома в помятой, не очень хорошо выглаженной рубашке, без завтрака, с пустым, урчащим желудком. Физический дискомфорт накладывался на душевный, создавая фоновый гул страдания.
Офис встретил его привычным гулким гулом, запахом кофе и свежей бумаги. Он кивнул охране, вошел в лифт. Его лицо в зеркальных стенах казалось ему чужой, неудачной маской. Он натянул другое выражение — сосредоточенное, слегка усталое, деловое. Маска прилипла, будто ее приклеили.
— Артем Игоревич, доброе утро! — молодая стажерка из отдела кадров несла стопку бумаг.
— Утро, — буркнул он, не сбавляя шага.
В своем кабинете он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на секунду закрыл глаза. Тишина здесь была другой — дорогой, звукоизолированной, рабочей. Она не давила, а позволяла собраться. Он сделал несколько глубоких вдохов и сел за стол. Включил компьютер. На экране заставка — график роста продаж. Ирония была горькой.
В десять ровно началось совещание. Он вошел в переговорную последним. Все уже были на местах. Лидия Петровна, его шеф, кивнула ему.
— Начинаем. Артем Игоревич, ваш отчет по проекту «Атлант».
Он открыл папку. Цифры, графики, проценты. Язык, на котором он говорил бегло и убедительно. Он начал говорить. Голос звучал ровно, термины сыпались как из автомата. Он видел, как коллеги кивают, делают пометки. Все шло как обычно. Он был здесь эффективен, нужен, ценен. Эта мысль была тонкой соломинкой, за которую он цеплялся.
Совещание подходило к концу, когда дверь приоткрыл Сергей, опоздавший.
— Прошу прощения, пробки, — бросил он, садясь рядом с Артемом. Шепотом, так, чтобы слышали только они двое, добавил: — Как дома? Отмаялся от вчерашнего? Катюха не ругалась, что пьяным приполз?
Артем ощутил, как по спине пробежал холодный пот. Он не ответил, сделал вид, что углубился в бумаги.
— Чего молчишь? — не унимался Сергей, подмигивая. — А, понял. Значит, все-таки ругалась. Ничего, купишь ей шубку — все простит. Они всегда прощают за шубку.
Слова «ушла» застряли у него в горле комом. Признаться? Выставить себя на посмешище? Стать темой для пересудов у кулера? «Слыхали, Артема бросили? Дома, оказывается, тиран был». Нет. Ни за что.
— Да нет, все нормально, — выдавил он, глядя на график. — Просто устал.
— То-то я вижу, — фыркнул Сергей. — Лицо, будто тебя неделю не кормили. Кстати, насчет кормежки — сегодня после работы банька, как договорились? С клиентами?
Банька. Крики, пар, алкоголь, обязательные разговоры о деньгах и женщинах. Мысль об этом вызывала настоящее физическое отвращение.
— Не смогу, — сказал Артем, резче чем хотел. — Семейные обстоятельства.
— О, «семейные обстоятельства»! — Сергей раскатисто засмеялся, привлекая внимание пары коллег. — Ну, раз семейные, тогда конечно. Ты уж там Катю не замучай совсем, а то сбежит к более внимательному, а ты останешься без своего личного секретаря!
Смешок был добродушным, товарищеским. Но каждый звук его был похож на удар молотка по стеклу. Артем замер, глядя в таблицу с цифрами, которые расплывались перед глазами. Он чувствовал, как горит лицо. Он был абсолютно прозрачным. Его трагедия, его пустой дом, его отчаянное одиночество — все это было для них смешной шуткой, бытовой мелочью. В этой комнате он был не человеком с разбитой жизнью, а функцией. Функцией, у которой «проблемы с женой».
— Сергей, не отвлекайте Артема Игоревича, — сухо заметила Лидия Петровна, и смешки стихли.
Совещание закончилось. Он собрал бумаги и первым вышел из переговорки. Он шел по коридору, и ему казалось, что все смотрят ему в спину. Что все знают. Что его маска из деловой серьезности — тонкая бумага, и каждый может разглядеть дыру отчаяния посередине.
Вернувшись в кабинет, он закрылся, подошел к окну. Внизу, в сквере, сидела парочка на лавочке. Девушка что-то оживленно говорила, смеялась, а парень слушал ее, улыбаясь, не отрывая глаз. Артем смотрел на них, и в горле встал тупой, тяжелый ком. Когда он в последний раз так смотрел на Катю? Не краем глаза, а действительно смотрел? Слышал ли он ее?
Он отвернулся от окна, сел в кресло. Работа, которая всегда была спасением, теперь казалась бессмысленной бумажной возней. Какой смысл в этих контрактах, если некому сказать вечером: «Представляешь, какой идиот был сегодня на встрече?» Если некому купить йогурт. Если дома нет занавесок на окнах.
Он просидел так до конца дня, имитируя деятельность. В шесть вечер он вышел из офиса с ощущением, что не выдержал смену на конвейере, а не завершил рабочий день. Он ехал домой. Точнее, он ехал туда, где раньше был дом. И снова подъезд, и снова лестница, и снова ключ в замочной скважине.
Он открыл дверь. Темнота и тишина вышли ему навстречу, как живые существа, обитатели этой квартиры. Он вошел и понял, что боится. Боится этой пустоты больше, чем любых дедлайнов и гневных клиентов. Он щелкнул выключателем, и свет холодно выжег из темноты знакомые, безжизненные очертания.
Он не разделся, не поел. Он прошел в гостиную и сел на диван, спиной к голым окнам. Напротив него черным прямоугольном висел экран телевизора. Он взял пульт, нажал кнопку. Экран вспыхнул, зазвучали жизнерадостные голоса ведущих развлекательного шоу. Он смотрел на двигающиеся картинки, но они не складывались в смысл. Это был просто шум, цветная мишура, призванная заглушить тишину.
Но тишина была сильнее. Она была не между звуками, а внутри него самого. Он выключил телевизор. Гул в ушах вернулся сразу. Он сидел в центре своего тихого, чистого, дорогого склепа. Маска была снята. Остался только он, Артем, человек, который построил идеальную клетку и даже не заметил, что запереть в ней оказалось некого, кроме самого себя.
Сон не приходил. Он ворочался на своей половине кровати, упираясь взглядом в потолок, который в темноте казался низким и давящим. Рядом зияла пустота ее стороны — голый матрас, на который он постелил простыню, скомканную и неумение заправленную. Мысли кружились, как осенние листья в вихре: обрывки фраз Маши, крикливый голос матери, цифры с работы, ледяные строчки записки. И сквозь этот шум все явственней проступала одна мысль, сначала робкая, потом настойчивая: а что, если они правы? Все. И Маша, и даже мать в своем уродливом ключе. Что если он действительно превратил дом в гостиницу, а жену — в обслуживающий персонал?
Он встал, прошелся босиком по холодному паркету. Подошел к окну в гостиной. Занавесок не было, и он видел черные прямоугольники окон соседнего дома, где в некоторых квадратах еще теплился свет. Чьи-то жизни. Чьи-то вечерние чаепития, тихие разговоры, ссоры, примирения. У него за окном была только тьма, отражающая его собственное лицо-призрак.
На кухне он автоматически открыл холодильник. Йогурт доел. Больше ничего. Вода. Чувство голода стало хроническим, ноющее. Он налил себе стакан воды и сел за стол, на то самое место, где нашла его записка. И вдруг представил: она сидит напротив. Не та Катя последних лет — усталая, замкнутая, а та, какой он встретил ее десять лет назад. С горящими глазами, которая говорила о планах стать иллюстратором детских книг и смеялась так заразительно, что смеялись все вокруг. Куда девалась та девушка? Он попытался проследить путь, год за годом, и с ужасом увидел веху за вехой.
Первый крупный проект. Он засиживался допоздна, а она ждала с ужином. Потом перестала ждать, просто оставляла еду в тарелке. Потом он стал просить «что-нибудь полегче», потому что уставал. Потом она спрашивала: «Может, сходим в кино?» — а он отмахивался: «Дорого, да и некогда, лучше деньги отложим». Они откладывали. На ремонт, на машину, на «подушку безопасности». А когда сделали ремонт, он сказал: «Ну вот, теперь у тебя идеальная кухня, радуйся». А она смотрела на новые фасады и молчала.
Он вспомнил, как три года назад она принесла краски и альбом.
— Буду по вечерам рисовать, — сказала она с надеждой.
— Опять? — удивился он. — Место только пачкать. Лучше английский подучи или на курсы бухгалтеров запишись — практичнее.
Краски так и пролежали в шкафу, а потом исчезли. Он не заметил, когда.
Шум в ушах нарастал. Он встал, подошел к балконной двери, распахнул ее. В квартиру ворвался холодный ночной воздух и далекие звуки города: гул магистрали, лай собаки, чей-то смех. Эти звуки жизни казались ему сейчас издевательством. Он был от них отрезан. Он был в вакууме.
Утром он не пошел на работу. Впервые за десять лет просто не пошел. Позвонил секретарю, сказал, что заболел. Голос звучал хрипло и неубедительно. В ответ услышал дежурное сожаление и тут же — легкий, едва уловимый оттенок недоверия. Ему было все равно.
Он сидел в халате на кухне и пытался сварить себе кашу. Сгорело. Дым стоял коромыслом, сработала пожарная сигнализация, пронзительно завизжавшая на всю квартиру. Он метался, не зная, как ее выключить, замахиваясь полотенцем на датчик на потолке, пока звук не стих сам. Он стоял посреди задымленной кухни, вдыхая запах гари, и чувствовал себя абсолютным кретином. Победитель. Топ-менеджер. Не может сварить кашу.
В дверь позвонили. Настойчиво. Он, закопченный, в заляпанном халате, пошел открывать, думая, что это соседи из-за дыма.
На пороге стояла его мать. Валентина Ивановна смотрела на него поверх очков, держа в руках сумку-тележку, набитую, судя по всему, провизией.
— Ну-ка, дорогой, пропусти, — сказала она, не дожидаясь приглашения, и протолкалась в прихожую. Ее взгляд скользнул по нему, по закопченным стенам кухни. Лицо исказилось гримасой брезгливости и торжества. — Так-так. Один день без прислуги, и уже костер развел. Я так и знала. Где ведро?
Она действовала как командир на поле боя. Скинула пальто, надела поверх платья старый фартук, который тут же откуда-то извлекла из своей сумки, и принялась наводить порядок. Артем бессильно наблюдал, как она выметает сгоревшую кашу, проветривает, моет плиту.
— Сиди, не мешай, — отрезала она, когда он попытался помочь. — Мужское это дело — деньги зарабатывать, а не по кастрюлям ползать. Вот, привезла тебе котлет домашних, супу, борщу. Все в контейнерах, разогреешь в микроволновке.
Она расставляла контейнеры в пустом холодильнике, и они занимали там так мало места, еще больше подчеркивая пустоту.
— Мам, спасибо, но я…
— Молчи, молчи. Все понимаю. Шок. Но ты держись. — Она повернулась к нему, упирая руки в бока. — Я тут все обдумала. Она тебя в расход выставила, подлецыха. Значит, и претензий иметь не может. Меняй замки, пока не вернулась тайком чего унести. А лучше — квартиру продавай. Однушку купишь, чисто для себя. А эту, семейную, дорогую — на деньги. Ей ничего не полагается, ты же все оплачивал! Это твоя инвестиция.
Он слушал и смотрел на ее лицо, озаренное жадным, прагматичным огнем. Катя была для нее не человеком, а досадной помехой, которую, наконец, убрали. И теперь можно делить «активы».
— Мама, — тихо сказал он. — Я не хочу продавать квартиру.
— Да ты что, с ума сошел? — глаза матери округлились. — Здесь все ее следы! Память! Зачем тебе это? Надо стирать все, начинать с чистого листа. С новыми деньгами. Вот увидишь, еще девочку молодую найдешь, послушную, не такую горделивую.
Слово «следы» прозвучало для него как откровение. Да, здесь были ее следы. Их не осталось в вещах, но они остались в нем. В этой самой пустоте, которая была отпечатком ее присутствия. Продать это — значило бы окончательно стереть и это.
— Нет, — сказал он тверже. — Я не буду ничего продавать. И замки менять не буду.
— Артем! Опомнись! Она же тебя использовала как кошелек! — голос матери стал визгливым. — А теперь ты еще и квартиру ей оставишь?!
— Она не просила квартиру! — вдруг крикнул он, и его собственный голос оглушил его. — Она не просила ничего! Она оставила ключи от машины! От моей машины! И ушла в никуда! Разве не понятно?! Ей было нужно не это!
Валентина Ивановна замерла, пораженная не столько его словами, сколько яростью, с которой они были высказаны. Потом губы ее сложились в тонкую, обиженную линию.
— Ах, так? Уже защищаешь? Значит, все-таки любил? Ну что ж, раз любил, то теперь страдай. Но учти, сынок, упавшую чашку не склеить. А я старалась, ради тебя… Привезла, приготовила…
Он увидел, как в ее глазах блеснули неожиданные слезы — слезы обиды за отвергнутую жертву и непонятую заботу. Ему стало вдруг жаль ее, эту старую, жадную, одинокую женщину, которая искренне верила, что мир держится на деньгах и контроле.
— Мам, спасибо за еду, — устало сказал он. — Правда. Но мне нужно побыть одному.
Она постояла еще минуту, потом, шмыгнув носом, сняла фартук.
— Как знаешь. Надоел — звони. Но чтобы об этой… больше ни слова. Не заслужила она ни капли твоего внимания.
Она ушла. Артем снова остался один. Запах гари выветрился, сменившись запахом борща из контейнера. Он не стал его разогревать. Он сел на стул у балкона и смотрел на улицу. В голове, наконец, прояснилось. Маска спала. Карьера, статус, деньги — все это было гипсом, который теперь осыпался, обнажая гнилой каркас. И этот каркас был им самим. Человеком, который был слеп и глух. Который думал, что любовь — это обеспечение быта, а не внимание. Который принимал заботу как должное и платил за нее высокомерием и равнодушием.
Он встал, прошел в спальню, к комоду. В нижнем ящике, под стопкой его старых маек, он нашел то, что искал — старый альбом в плотном переплете. Он вытащил его, сел на кровать и открыл. Это были ее эскизы, рисунки карандашом, акварелью. Листы пожелтели. Здесь были наброски их старой, съемной квартиры, его профиль, когда он читал, небрежно нарисованные с натуры. Были фантазийные иллюстрации: лес с глазами-светлячками, девочка верхом на рыбе. И был один рисунок, который заставил его сердце сжаться. Дом. Не их нынешняя квартира, а маленький, уютный дом с мансардой и широким крыльцом. Из окна мансарды лился свет, а рядом с домом она нарисовала пристройку-мастерскую с огромным окном. Внизу было написано ее округлым почерком: «Мечта. Чтобы было светло».
Чтобы было светло.
Он сидел, держа в руках хрупкие свидетельства ее души, которую он так старательно не замечал. Йогурт в холодильнике. Ключи на столе. Пустой шкаф. Это не было местью. Это был крик, наконец достигший его слуха. Крик тишины. Их скандал не гремел посудой. Он длился годами в его равнодушии, в ее немых вопросах, в его глухих ответах. И сегодня этот скандал просто закончился. Закончился этой оглушительной, все объясняющей тишиной.
Он понял, что не может так больше. Не может быть призраком в собственном доме. Он должен что-то сделать. Не для того, чтобы вернуть все назад — чашу не склеить. А для того, чтобы хотя бы попытаться увидеть осколки. И признать, что это он ее разбил.
Он просидел с альбомом до самого рассвета, перелистывая страницы, впитывая каждую линию, каждую надпись. Когда за окнами посветлело, он почувствовал не бодрость, а странную, пустотную ясность, как после тяжелой болезни. Голова была тяжелой, глаза саднило от бессонницы, но внутри больше не было той панической бури. Была тихая, холодная решимость. Он должен был научиться жить в этой тишине. Не заглушать ее, а слышать.
Первым делом он выбросил сгоревшую кашу и вымыл кастрюлю до блеска. Делал это медленно, тщательно, как сложную работу. Потом принял душ, побрился аккуратно, без порезов. Оделся не в деловой костюм, а в старые джинсы и простую футболку. Сегодня он не пойдет в офис. Он позвонил Лидии Петровне, сказал, что берет неделю отпуска за свой счет. В ее голосе сквозило удивление — он никогда не брал внеплановый отпуск — но спорить не стала.
— Решите семейные вопросы, Артем Игоревич, — сухо сказала она, и он понял, что слухи уже дошли. Ему было все равно.
Он не стал разогревать материнский борщ. Вместо этого он пошел в магазин через дорогу — тот самый, в который заходил раз в год, если вообще заходил. Стоял перед полками с крупами, чувствуя себя идиотом. Какой рис брать? Круглый или длинный? Чем они отличаются? Взял тот, что был в прозрачном пакете, и две гречки на пробу. Купил хлеб, молоко, масло, яйца, пачку замороженных пельменей на всякий случай. Прошел мимо полки с йогуртами, но не взял ни одного.
Вернувшись, он сложил продукты в холодильник. Теперь там было не только три контейнера и бутылка воды. Была жизнь, пусть и купленная им самим. Он сварил себе кофе в турке, которую нашел в самом дальнем шкафу. Переварил, кофе вышел горьким и густым. Он выпил его, стоя у окна, глядя на двор.
Потом он взял лист бумаги и ручку. Сесть за ноутбук и составить таблицу Excel он не мог. Ему нужно было писать от руки. Он озаглавил: «Что делать». Подумал, зачеркнул. Написал: «Научиться». И начал выводить пункты, коряво, как школьник:
1. Готовить простую еду.
2. Следить за порядком самому.
3. Узнать, куда платить за квартиру.
4. Найти Сашу.
Последний пункт он написал и сразу сжался внутри. Собака. Она любила собаку. Возможно, это единственная ниточка, которую она ему оставила, сама того не желая.
Он нашел номер ветеринарной клиники, куда они водили Сашку. Позвонил. Девушка на ресепшене ответила бодро.
— У нас на учете собака породы корги, кличка Саша, хозяйка Екатерина Дмитриева. Можете подтвердить кличку и породу?
— Да, корги, Саша, — сказал он, и голос дрогнул.
— Собака была приведена на ежегодную вакцинацию позавчера. Все в порядке. Запись на следующий год оформлена.
— Спасибо, — прошептал он.
Значит, у Кати все в порядке. Собака жива, здорова, привита. У нее есть адрес, чтобы записать его в карточку. Он не стал спрашивать адрес, понимая, что ему его не дадут. Но этого было достаточно. Она справляется.
Следующий звонок был тяжелее. Он набрал номер Маши. Трубку снова взяли не сразу.
— Артем, я тебе все сказала, — голос Маши прозвучал устало, прежде чем он успел открыть рот.
— Я знаю. Я не буду спрашивать, где она. Я… я хочу передать ей кое-что. Не вещи. Слово. Всего одно слово. И узнать, могу ли я как-то… помогать с Сашей. Финансово. Как она и написала.
Пауза была долгой. Он слышал, как на том конце фонит, и чудилось, что он слышит ее дыхание.
— Какое слово? — наконец спросила Маша с ледяной осторожностью.
— «Понял», — тихо сказал Артем. — Передай, пожалуйста. Что я понял.
Он услышал короткий, едва уловимый выдох.
— Хорошо. Передам. Насчет собаки… Я спрошу. Больше от тебя ничего не нужно. Ни звонков, ни попыток встретиться.
— Я знаю, — кивнул он, хотя она не видела. — Спасибо.
Он положил трубку. Слово было сказано. Теперь ему нужно было доказывать его делами. Но делами для самого себя.
Вечером он попробовал приготовить яичницу. Разбил первое яйцо неудачно, скорлупа упала на сковороду. Выловил ее вилкой, ругаясь шепотом. Второе разбил аккуратнее. Яичница получилась, но пересоленной. Он съел ее, запивая водой. Было невкусно. Но он приготовил это сам.
После ужина он не сел за телевизор или ноутбук. Он взял альбом и пошел в гостиную. Включил не главный свет, а торшер в углу, который Катя называла «читальным». Мягкий, теплый свет выхватил из темноты угол дивана и часть пустой стены. Он сел, положил альбом рядом, и просто сидел, слушая тишину.
Теперь он различал в ней оттенки. Не просто отсутствие звука, а целую симфонию малых шумов: гудит холодильник на кухне, поскрипывает где-то паркет, с улицы доносится приглушенный гул. И свой собственный внутренний шум — память, которая больше не кружилась в панике, а медленно, болезненно раскладывала все по полочкам.
Он встал и подошел к стене, где висела большая, безвкусная картина — абстрактные пятна в золотых тонах, которую он когда-то выбрал, потому что она «солидно смотрится и дорого стоит». Он снял ее. Под ней был более светлый прямоугольник обоев. Стена выглядела голой, незаконченной. И это было честно.
Он вернулся на диван. В голове, само собой, всплыл ее рисунок дома с мастерской. «Чтобы было светло». В их квартире с панорамными окнами и дорогим ремонтом было много света, но не было того, внутреннего света, о котором она мечтала. Он обеспечивал киловатты, а не сияние.
На следующий день он пошел в цветочный магазин и купил самое неприхотливое растение, какое посоветовала продавщица — толстянку, «денежное дерево». Принес домой, поставил на подоконник в гостиной, где теперь не было занавесок. Зеленый, живой росток на фоне голого окна смотрелся странно, но он обещал себе поливать его.
Он зарегистрировался в приложении доставки еды, привязав свою карту. Нашел в интернете простые рецепты. Стал платить счета, разобравшись, что квитанции приходили на ее электронную почту, к которой у него был доступ. Он не лез в ее переписку, только нашел папку «ЖКХ» и распечатал все за последний год. Мир быта, который был для него невидимой планетой, начал медленно проступать из тумана.
Он не звонил матери. Она звонила сама, расспрашивала, упрекала за молчание, снова предлагала продать квартиру. Он вежливо отнекивался и менял тему. Он чувствовал, как между ними выросла стена — та самая, что раньше росла между ним и Катей. Он больше не мог слушать ее ядовитые истины.
Через неделю он вернулся на работу. Встретили его чуть настороженно, с дежурными улыбками. Сергей похлопал по плечу:
— О, вернулся! Отдыхал?
— Да, — коротко ответил Артем. — Разбирался с делами.
Он не вдавался в подробности. Работа снова вошла в свою колею, но что-то в ней изменилось. Он больше не горел. Он просто делал свою работу хорошо, но без той фанатичной одержимости, которая раньше заменяла ему все. Он стал отказываться от бесполезных корпоративов и бань с клиентами, ссылаясь на усталость. Его это больше не прельщало.
Главное изменение происходило дома. По вечерам, после простого ужина, который он учился готовить все лучше, он садился в кресло у окна, смотрел на свой «денежный» росток и просто думал. Иногда брал альбом. Иногда включал музыку — не фоновый шум, а то, что ему действительно нравилось, но о чем он забыл. Он учился быть наедине с собой. И этот человек, которого он так долго избегал, заваливая делами, оказался очень тихим, очень уставшим и бесконечно виноватым.
Однажды вечером, листая альбом, он нашел между страниц небольшой листок, сложенный вчетверо. Развернул. Это был список. Ее почерк, но торопливый, черновой. Заголовок: «Что нужно для мастерской». Перечислялись краски, кисти, мольберт, бумага разных сортов, планшет для графики. Внизу было приписано: «Смета: около 90 тысяч. Копить от продажи эскизов? Или…» Дальше слово было неразборчиво, смазано, будто его зачеркнули.
Он долго сидел, держа этот хрупкий, несбывшийся план. Девяносто тысяч. Сумма, которую он мог бы отдать, не задумываясь, за ужин с важным клиентом. Сумма, которую она не решалась у него попросить. Или просила, а он не услышал.
Он аккуратно сложил листок и положил обратно. Теперь его тишина наполнилась новым звуком — тихим шелестом несделанного, несбывшегося, неуслышанного. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел в темное окно, где отражалось его лицо и одинокий огонек торшера. Скандал закончился. Наступила пора молчаливого отчета перед самим собой. И этот отчет, как он начал понимать, будет длиться очень, очень долго.
Прошло два месяца. В квартире пахло иначе. Не стерильной чистотой и не затхлостью запустения, а смесью свежемолотого кофе, земли из-под цветка и чего-то неуловимого — может, просто жизнью. На подоконнике толстянка дала два новых мясистых листа. Артем научился варить съедобную гречневую кашу, делать омлет и даже сварил по онлайн-рецепту суп. Холодильник был наполнен наполовину, но больше не пугал своим белым безмолвием.
Он работал, но больше не засиживался допоздна. Вечером, после ужина, он иногда открывал альбом. Иногда просто сидел. Тишина стала не врагом, а собеседником, иногда тягостным, иногда — дающим передышку. Он прочел «смету» на мастерскую столько раз, что запомнил наизусть. Девяносто тысяч. Небольшая премия, которую он получил как раз за тот самый роковой контракт, лежала на его счете нетронутой.
Мысль созревала медленно, как тот самый листок на толстянке. Он не хотел покупать прощение. Не хотел выглядеть как человек, который думает, что все можно исправить деньгами. Но он не мог вынести мысли, что эти бумажки, ставшие для него идолом, продолжают лежать мертвым грузом, в то время как ее живая мечта так и осталась списком на пожелтевшем листе.
Однажды в субботу он оделся не в домашнее, а в чистую, хорошо выглаженную рубашку. Взял с собой папку и поехал по адресу, который нашел в интернете. Кофейня называлась просто «У Маши». Она была в старом центре, в полуподвале старинного дома. Окна были большими, почти в пол, внутри горел теплый свет, и сквозь стекло было видно, как люди сидят за столиками, пьют кофе, разговаривают. Уютно. Живо. Совсем не похоже на их стерильную, выставочную квартиру.
Он толкнул тяжелую деревянную дверь. Внутри пахло корицей, свежей выпечкой и зерновым кофе. За стойкой возилась Маша, повязанная ярким платком. Увидев его, она замерла, и ее дружелюбное выражение лица сменилось настороженным.
— Артем. Это неожиданно.
— Здравствуйте, Маша, — он кивнул. — Можно на минуту? Не для скандала.
Она оценивающе посмотрела на него, вытерла руки о полотенце и кивнула в сторону маленького столика в углу, подальше от других посетителей.
— Пять минут. У меня обеденный перерыв.
Он сел, положив папку на колени. Она опустилась напротив, скрестив руки на груди.
— Ну?
— Я передал слово. Спасибо, — начал он. — И я… я хочу передать кое-что еще. Через вас. Потому что других путей нет, и я это уважаю.
Он открыл папку и достал оттуда простой белый конверт без надписей. Положил его на стол между ними.
— Что это? — голос Маши был ледяным.
— Не деньги. Вернее, не просто деньги. Это сумма, которая… которая нужна была для мастерской. Я нашел ее список в старом альбоме. Девяносто тысяч. Я не хочу, чтобы она думала, что это оплата чего-то. Это не так. Это просто… возврат долга. Долга внимания. Я не имею права дарить, я имею только право вернуть то, что было украдено равнодушием.
Маша не трогала конверт. Смотрела то на него, то в лицо Артему.
— Зачем? Чтобы облегчить свою совесть?
— Нет, — честно ответил он. — Совесть этим не облегчишь. Я просто не могу, зная, что у меня лежат эти деньги, а у нее могло бы быть место, где светло. Она может выбросить их, отдать в приют для животных, сжечь — ее право. Но пусть решение будет за ней. Не за мной.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Сформулировать это вслух было невероятно трудно.
— И второе. Насчет собаки. Я нашел ветеринара, узнал, что все в порядке. Если ей… если Кате когда-нибудь понадобится помощь — передержка, большая сумма на лечение — я готов. Без условий, без встреч. Просто как… как человек, который тоже любил эту собаку. И все. Это все, что я хотел сказать.
Он замолчал. Шум кофейни — звон чашек, приглушенные голоса, шипение кофемашины — обступал их маленький островок тишины.
Маша смотрела на конверт. Потом медленно подняла на него глаза.
— Ты изменился, — сказала она не как комплимент, а как констатацию факта. — Похудел. И глаза другие. Не стеклянные.
— Пустота учит, — тихо отозвался он.
— Она тебе не поверит, — сказала Маша, дотрагиваясь до уголка конверта. — Ты для нее навсегда останешься тем человеком, который думал, что любовь — это предъявить чек из магазина. Она может это даже оскорбить.
— Я знаю, — кивнул Артем. — И я приму это. Любое ее решение.
— Ладно, — Маша наконец взяла конверт и положила его себе в большой карман фартука. — Я передам. Без комментариев от себя. Только факт: он просил отдать.
— Спасибо.
Он уже собирался встать, когда Маша снова заговорила, ее голос смягчился на полтона.
— Она… устраивается. Снимает маленькую комнату в районе старых заводов. Дешево, но окно большое. Саше там нравится. Она снова рисует. На заказах, мелких, но это начало.
У Артема перехватило дыхание. Эта простая информация — о большой комнате, о рисунках — была для него дороже любого контракта.
— Спасибо, что сказали, — выдохнул он.
— И, Артем… — Маша замялась, подбирая слова. — Оставь ее в покое. Даже мысленно. Ты начал свой путь. Иди по нему. Не оглядывайся. Потому что то, что было — не вернуть. Чашу, понимаешь ли, не склеить. Даже самым дорогим клеем.
Он кивнул. Слишком боялся, что голос подведет.
Он вышел из кофейни на холодный осенний воздух. Небо было низким, свинцовым, пахло скорым снегом. Он дошел до своего автомобиля, сел за руль, но не завел мотор. Сидел, глядя на теплый свет из окон «У Маши». Где-то там был конверт, который, возможно, уже нес ей его последнее, самое горькое признание: «Я был не прав. Вот твои деньги. Прости, что не дал тебе света».
Он завел машину и поехал не домой, а в большой строительный гипермаркет на окраине. Бродил между бесконечными стеллажами с красками, инструментами, плиткой. Подошел к отделу, где продавались мольберты. Выбрал самый простой, складной, деревянный. Купил также набор хорошей бумаги для акварели и коробку графитных карандашей разной мягкости. Не девяносто тысяч. Всего пара тысяч. Он привез все это домой.
В гостиной, на том месте, где раньше висела безвкусная абстракция, он поставил мольберт. Рядом на табурет положил бумагу и карандаши. Он не умел рисовать. Он даже не знал, зачем это делает. Просто пустой холст, белая бумага и голый мольберт смотрелись на той стене честнее, чем любая картина. Как признание пустоты, которая может быть не только концом, но и началом. Не для того, чтобы заполнить ее чем попало, а чтобы научиться с ней смотреть в одну сторону.
Вечером он приготовил себе ужин, помыл посуду. Полил толстянку. Подошел к мольберту, взял карандаш. Провел одну неуверенную линию на бумаге. Потом еще одну. Получилось криво, нелепо. Он не стал стирать. Он отошел, сел в свое кресло у окна. За окном, в свете фонарей, запорошил первый снег. Мелкий, робкий.
В квартире было тихо. Но это не была та, удушающая тишина конца. Это была тишина паузы. Глубокой, зимней. В ней не было ответов. Было только пространство, холодное и чистое, в котором предстояло жить дальше. Он больше не ждал, что дверь откроется и все вернется. Он просто сидел, слушал тишину и смотрел, как за окном медленно, неспешно, заметает следы.
Прошло полгода. Зима сменилась рыхлым, серым мартом, за окном капало с крыш, и воздух пах талым снегом и бесконечной сыростью.
Артем жил. Не существовал, а именно жил, день за днем, вырабатывая новый, медленный ритм. Толстянка на подоконнике разрослась, превратившись в небольшое, крепкое деревце. Мольберт в гостиной иногда использовался — он купил самоучитель и в выходные пытался рисовать простые геометрические формы, смиренно принимая кривизну линий. Получалось плохо, но процесс успокаивал.
Он научился готовить суп, который был съедобен, и даже печь картошку в духовке. Раз в месяц, первого числа, на его карту приходило уведомление о переводе. Не от Кати. От некого «К.Дмитриевой». Сумма — ровно три тысячи рублей. Алименты на собаку. Он никогда не тратил эти деньги. Они копились на отдельном счете, превращаясь в абсурдный, трогательный и бесконечно печальный собачий фонд.
Однажды субботним утром, перебирая старые коробки на антресолях в поисках весенних вещей, он наткнулся на плоскую картонную папку, прижатую к самой стенке. Он не помнил, чтобы складывал ее туда. Стянул вниз, сел на пол в прихожей и открыл.
Внутри лежали не эскизы из альбома, а законченные работы. Акварели. Нежные, воздушные, наполненные светом даже на плотной бумаге, пожелтевшей по краям. Здесь были пейзажи, которых он не видел — видимо, она рисовала их до их встречи или в редкие поездки к подруге. И несколько портретов. Его портретов. Тот, где он спит, с разметавшимися волосами и разгладившимся лицом. Тот, где он смеется, откинув голову — он не помнил, когда так смеялся в последний раз. И последний — профиль, когда он смотрит в окно, сосредоточенный и отстраненный. Линия плеча была напряжена, взгляд ушел куда-то вдаль, за горизонт. Она подписала этот только одним словом в углу: «Далекий».
Он сидел на холодном полу, держа в руках эти хрупкие свидетельства другой, параллельной жизни, которая текла рядом с ним, а он ее не замечал. Не было боли, только тихая, всеобъемлющая грусть, как после хорошего, но очень печального фильма.
Вечером он не стал готовить. Разогнал контейнер с пельменями. Потом подошел к буфету, где оставалась пара бутылок. Он нашел ту самую, бургундское, купленную в день «победы». Долго смотрел на нее. Потом открыл, налил не в бокал для красного вина, а в простую, грубоватую пивную кружку, которая всегда была его. Она не любила красное. Она любила белое, сухое, из определенного региона. Он не помнил названия, но помнил вкус — легкий, с кислинкой.
Он сел в свое кресло у окна, где теперь стоял мольберт с неумелым наброском вазы. Сделал глоток. Вино было терпким, густым, оно обволакивало язык, но не давало ответов. Он смотрел на акварель «Далекий», прислоненную к стене. Смотрел на свой кривой рисунок. Слушал тишину квартиры, в которой теперь жили память, простые умения и негромкая, одинокая ответственность за самого себя.
Чашу не склеить. Он это понял. Он не ждал чуда. Не строил планов. Он просто жил в тишине, которая уже не казалась ему врагом. Она была просто тишиной. Данностью. Пространством, где оставалось дышать, смотреть в окно и, иногда, вспоминать вкус белого вина, которого больше никогда не будет в этом доме.
Он допил вино, погасил свет и остался сидеть в темноте, в которой уже проступали отсветы уличных фонарей. Путь не закончился. Он только начался. И он был долгим, тихим и абсолютно одиноким. Но это был его путь. И он, наконец, был готов идти по нему, не оборачиваясь, с тяжелой, но своей ношей в руках.