Было это ещё до войны, как раз в гражданскую, когда времена стояли лихие: брат на брата — и все вытекающие последствия. В глухих, далёких лесах стояла наша деревушка. Зверья вокруг было много, особенно волков. Людям есть было нечего, а уж им и подавно. Стали волки набеги на деревню устраивать, скот резать, собаками тоже не гнушались.
Одно спасение у людей было от голода — в лесу грибов да ягод набрать, а теперь и туда страшно стало ходить. Тяжело было жить, а стало ещё тяжелее. Вот в те самые лихие времена поселились неподалёку от деревни цыгане. Откуда они взялись, куда путь держали — никому не ведомо.
Сначала люди осерчали: дескать, самим есть нечего, а вы ещё тут со своими попрошайками. Барон цыганский заверил, что попрошайничать никто не будет — они не из таких. Живут хорошо и ерундой не занимаются.
И в самом деле, стали люди замечать: одеты все прилично, пьяными не бывают, ребятишки чистенькие, а денег в магазине тратят много — покупают всё лучшее и самое дорогое.
Откуда у цыган добро такое — никто не спрашивал, каждый додумывал, насколько ума хватало. По ночам цыгане жгли костры, пели песни, веселились. Днём стояла тишина — видно было только, как лошади возле кибиток ходят.
А самое интересное — с их появлением перестали волки в деревню наведываться, словно ушли из этих мест. Можно стало спокойно, хоть детей малых одних в лес отпускать. Да и с грибами как-то полегче сразу стало — на зиму запасов можно было наделать.
Цыганам тут понравилось, барон начал себе дом ставить. Стали цыгане понемногу людям помогать: то шёпоток какой скажут, то травку дадут, детей хворых лечили. Принесут больного ребёночка в табор — они его на ночь возьмут, попляшут возле костра, а наутро он уже здоровенький к мамке бежит.
Ну а чем уж там цыгане в своём таборе занимались — никого не интересовало. Поговаривали, что колдовством каким-то ведают или ворожбой. Вроде замечали их в лесу, вроде нагишом бегают и будто в болоте купаются. Но всё это были лишь слухи. Никто толком ничего не видел.
Всех, казалось, всё устраивало. Всех — да не всех.
Докатилась и до той деревни революционная волна. Контры поблизости не было, белых тоже, воевать было не с кем, а видно — уж больно хотелось.
Иван, вдовий сын, молодой парень был. Проникся он идеями и духом революции. Организовал колхоз, а так как у людей в колхоз брать было нечего, то со всей деревни наскрёб он полмешка муки, ржавую лопату и корзинку без дна.
Срочно надо было раскулачивать кого-то. А кого тут раскулачишь? Последнюю свинью ещё до цыган волки унесли, в огородах у всех одна трава растёт. В каждой семье не то что ботинки — портки по очереди носят.
У Семёна только одного хозяйство было чуть покрепче других. Пяток курочек осталось — и то лишь потому, что держали их дома и берегли как зеницу ока. Но с пятью курами не раскулачишь — в районной партячейке засмеют.
Была у Семёна дочь единственная — красавица, глаз не оторвать. Коса русая в пол, глаза карие, губы алые. Что она нашла в Иване — никому не ведомо, а только приглянулся он ей, и всё тут. Чтобы не тронул он их семью, пообещалась она за Ивана замуж выйти.
Сыграли свадьбу осенью, и вроде всё в деревне успокоилось. Всё — кроме Ивана. Не давала ему покоя революционная душа.
И тут обратил он внимание на цыган богатых да на дом, который себе барон ставил. На общем собрании решено было за них приниматься: революционным комитетом отобрать богатство, имущество и зачислить всё в колхоз. Самих же выпроводить куда подальше — по добру, по здорову.
Народ в деревне начал роптать: дескать, ничего плохого от них не видали. Просили Семёна унять зятя, дочку просили мужа остановить. Да куда там — Иван только пуще прежнего раздухарился.
Собрал по деревне голытьбу всякую, пообещал добром цыганским поделиться. Вооружились вилами да баграми и пошли. Долго домой не возвращались — уж смеркаться стало.
Дочь Семёна себе места не находила, всё по окнам металась. Вдруг раздался стук в дверь. Молодая жена аж просияла, а отец ей и говорит:
— Рано радуешься. Нешто муж твой хоть когда в дверь стучал? Не он это.
Так и вышло.
Открывает Семён — а на пороге стоит барон цыганский. Лица на нём нет. На руках мальчонка лет пяти — их, цыганский, бездыханный. Барон проходит в дом без приглашения, со стола рукой посуду смахивает, кладёт ребёнка. Поднял чёрные густые брови, оглядел присутствующих и говорит:
— Зятя вашего Ивана рук дело. На его совести гибель сына моего единственного — Янки.
— Как же это всё случилось? — спрашивает Семён.
— Когда пришли они богатство наше требовать, стали лошадей гонять по полю. Янка своего коня хотел спасти — побежал к нему, вот его всем табуном и затоптали, — скорбно произнёс цыган.
— Что же делать теперь? — спросил Семён.
— Тебя и родственников твоих не трону, ибо не причастен ты к бесчинству. Я с него начну! — и указал рукой на живот дочери Семёна.
— С кого? — удивился тот.
— С внука твоего. Разве не видите — она беременна!
— Что начнёшь?.. — еле вымолвил Семён.
— Берегите род свой. Каждый первенец в семье до седьмого колена будет виновен в смертном грехе. И за это будет ему моя кара — тоже смертная.
Сказал так цыган и из дома вышел.
Семён выбежал за ним, кричит:
— А с мальчонкой-то что делать? Ты сына забрать забыл!
А цыган ему в ответ:
— Теперь это ваш сын. Вам и хоронить.
И побежал в сторону леса — так резво, что не по возрасту вовсе. У кромки леса будто упал, о землю ударился — а поднялся уже волком и исчез среди деревьев.
Семён глаза протёр — показалось будто.
В дом заходит, а там переполох: бабы визжат, мужики за топоры схватились, стоят и на стол глядят. А там, где мальчонку оставили, лежит маленький волчонок.
Там его и сожгли — за деревней, вместе с тем столом.
Мужики, что раскулачивать цыган ходили, потихоньку, по одному, домой вернулись. А Ивана на самодельных волокушах к дому Семёна подтащили да так и бросили. Мёртвый был Иван — видно, огромный волк загрыз.
Дочь Семёна, как увидела его, так сознание и потеряла. До самых родов в беспамятстве была. Родила здорового мальчика — и только с первым криком сына в себя пришла.
Семён расспрашивал мужиков, что с Иваном случилось, но никто рассказывать не хотел — крестились только да в запой уходили.
Цыгане после того случая словно пропали. Долго их бесхозные лошади по округе бродили. Каждый, кто пытался хоть кобылу или жеребёнка забрать, заболевал, а животное вскоре дохло.
Дом барона так и остался недостроенным. Кто ни пытался его достраивать — то руку сломает, то ногу.
Поползли слухи, что цыгане те были оборотнями и на род Ивана проклятие наложили.
А самое страшное — вернулись волки. Ещё злее прежних. Уже не только скот резали — на людей нападать стали.
Семью Семёна начали стороной обходить, разговаривать перестали. Пришлось им уехать. Вскоре и остальные жители разъехались кто куда — остались лишь волки.
На новом месте было тяжело. Разруха, революция. Дочь Семёна больше замуж не вышла. Красоту свою она в ту ночь потеряла — поседела, лицо морщинами покрылось не по возрасту.
Мальчика назвали Иваном. Ваня рос бойким, рано женился. У него родился сын — Семёном назвали. О проклятии никому не рассказывали, жили тихо. Тайну хранили лишь мать да бабка.
Потом грянула война. Иван ушёл на фронт и не вернулся. Семён младший вскоре после свадьбы погиб — упал со строительных лесов.
Так и чередовались в роду имена и несчастья. Каждый Иван называл сына Семёном, а каждый Семён — Иваном, передавая проклятие из поколения в поколение.
Много лет прошло. Совсем старая дочь того первого Семёна перед смертью рассказала невесте правнука о проклятии — та как раз носила под сердцем ребёнка, которого собирались назвать Иваном.
Девушка не поверила. Эпоха атеизма, социализма — кто тогда верил?
Но когда она хоронила сына, задумалась. И, став матерью вновь, решила перед родами выйти прогуляться в парк. Парк был большой — словно лес.
На тенистой тропинке ей встретился цыган. Старый, колоритный, в цветной поношенной одежде. Подошёл, положил руку ей на живот и, глядя прямо в глаза, сказал:
— Я прощаю тебя. И весь твой род прощаю. Имя только поменяйте.
Не успела она опомниться, как цыган обернулся волком и исчез в глубине парка.
Когда родился сын, она назвала его Игорем — и ни о какой семейной традиции слышать больше не захотела.