— Ой, Мурка, ты еще жива? — Анна Петровна улыбнулась так широко, что стало тошно.
Я стояла в темном подъезде, вдыхая этот липкий запах сырости и чего-то сладковатого... гнили. Под дверью комом лежала Муська. Моя кошка. Клочья серой шерсти, облезлые бока, мутные глаза. Она даже голову не подняла, только ухо дернулось. Анна Петровна прошла мимо, цокая каблуками и обдавая меня ароматом дорогих духов, которые в этом подвале звучали как издевательство. А я? Я промолчала. Внутри было пусто, как в выпотрошенной рыбе.
Пыль на подоконнике казалась роднее, чем люди. Казалось, мы с кошкой просто ждем, когда закроется эта тяжелая дверь в ад. Но разве я знала тогда, что именно в этот момент, в этой гнили, во мне что-то лопнет? Смогла бы я поверить, что через три месяца эта самая Анна Петровна будет стоять передо мной, глотая воздух от унижения и не зная, куда деть свои трясущиеся руки?
Первую неделю после той встречи я просто смотрела в потолок. Жизнь в пятьдесят два года — это когда ты уже не ждешь чудес. Устала. Работа — копейки, дома — тишина и запах старой кошки. А потом... знаете, бывает такое... Словно током ударило. Я посмотрела на Муську. Грязная, голодная, доживающая. Прям-в-о-т такая же, как я. И я разозлилась. Сначала на себя. Потом на всех этих «добрых» соседок, которые годами вытирали об меня ноги, пока я работала на двух работах, чтобы выплатить долги покойного мужа.
К концу первого месяца я вынесла из квартиры десять мешков мусора. Руки дрожали, спина ныла, но я скребла этот старый линолеум, пока он не заблестел. Муську — в охапку и к ветеринару.— Усыплять? — спросил врач, глядя на её облезлый хвост.— Лечить! — рявкнула я так, что он чуть скальпель не выронил. Понимаешь, мне тогда казалось: если выживет она, то и я выживу.
К месяцу третьему я сменила работу. Не спрашивайте как — просто пошла и взяла то, на что раньше и смотреть боялась. Архивное дело в крупной строительной компании. Бумажки? Да. Но я в этих бумажках нашла такое, от чего у нашего ТСЖ и лично у Анны Петровны волосы дыбом должны были встать. Макияж? Сделала. Костюм? Купила на последние. Я перестала прятать глаза. Я начала говорить «нет». И это моё «нет» постепенно начало звучать как выстрел. Соседи притихали, когда я проходила по подъезду. Они больше не видели во мне тень. Они видели женщину, которая... ну, понимаешь... которая больше не позволит себе быть «пылью».
Развязка наступила внезапно. Общее собрание жильцов. Анна Петровна, как всегда, в центре, вещает о «благоустройстве» и новых поборах, а на самом деле — как бы урвать кусок из фонда дома. Я вошла в зал последней. На мне было то самое темно-синее пальто, которое делало меня выше и злее. И Муська — отмытая, пушистая, с лоснящейся шерстью — сидела в переноске у моих ног.
— Анна Петровна, — прервала я её на полуслове. Громко так, четко. — Отчет о расходах на ремонт подвала за последние три года. Где он?
Она осеклась. Повернулась. Её лицо... боже, это надо было видеть!
Оно сначала стало розовым, потом серым, а потом белым, как мел. Руки у неё задрожали, она выронила папку с какими-то квитанциями. Бумаги рассыпались по полу, как дохлые птицы.
— Ты... ты что себе позволяешь, Людочка? — пролепетала она, а голос-то сорвался, ушел в свист. — Ты же... ты же всегда молчала. Ты кто такая вообще?
— Я та, кто проверил ваши счета, — отрезала я. — И я знаю, куда ушли деньги на крышу. Хотите, прямо сейчас при всех зачитаю номера счетов ваших «подрядчиков»?
Она смотрела на меня, и в её глазах был настоящий, первобытный ужас. Она видела не «бедную Мурку», а человека, который перерос её на голову. У неё даже рот открылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Она пыталась что-то сказать, но только хрипела, судорожно хватая ртом воздух. Её власть рассыпалась в одну секунду, прямо там, в душном зале под гогот соседей, которые вдруг всё поняли.
Теперь всё иначе. Твёрдо. Без сомнений. Анна Петровна больше не «королева подъезда». После того собрания события закрутились быстро — аудит, проверки, полиция. Оказалось, она обворовывала дом годами. Теперь она ходит по стеночке, старается не дышать в мою сторону, когда мы сталкиваемся в дверях. А я? Я просто живу.
Моя новая позиция в компании дает мне право не просто выживать, а диктовать условия. Старая жизнь осталась там, в липкой пыли подоконника. Муська теперь спит на шелковой подушке и ест только лучший корм. Мы обе... воскресли, что ли? Да, именно так.
Последствия для моей «доброй» соседки оказались плачевными. Ей пришлось продать квартиру, чтобы покрыть долги и штрафы перед домом. Она уезжала в какой-то дальний пригород, с одним старым чемоданом. Я видела её из окна. Она сутулилась, прятала лицо в выцветший шарф. Справедливость? Да нет. Просто порядок. Теперь она знает цену своего вранья. Теперь она — никто.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я ВЗЯЛА ЭТУ ЖИЗНЬ ЗА ГОРЛО И ЗАСТАВИЛА ЕЁ РАБОТАТЬ НА МЕНЯ.
Прошло полгода. Я сижу на своей новой кухне, пью кофе. Дорогой, крепкий. Муська мурчит у ног — громко так, уверенно. Знаете, что самое странное? Я не чувствую злости к Анне Петровне. Мне её... ну, не то чтобы жалко... мне просто всё равно. Она была всего лишь трещиной на старой чашке, которую я наконец-то выбросила.
Через пять лет я планирую открыть свой небольшой фонд помощи. Для таких вот «Мусек» и для женщин, которые в пятьдесят лет решили, что их жизнь закончена. Потому что я знаю — выход есть всегда. Даже когда кажется, что ты уже гниешь заживо в холодном и сыром подъезде.
Анна Петровна теперь живет где-то в деревне у сестры. Говорят, она там тоже пытается кем-то командовать, но её никто не слушает. Теперь молчит уже она. Навсегда. Моя победа — это не её проигрыш. Это моё возвращение к себе. Настоящей. Живой.
А вы? Вы когда-нибудь чувствовали, что ваша жизнь — это просто липкая пыль на подоконнике, которую все обходят стороной? И готовы ли вы однажды просто встать и спросить: «А где мой отчет?» — чтобы наконец-то начать дышать полной грудью?
Я свой выбор сделала.
И, честное слово, ни разу о нем не пожалела. Ни единой секунды.
Вот. Вспомнила. Вот это – этот запах. Давно забытый. В подъезде. Сырость. И что-то еще. Вот только сладковатое. Гниль. Вот как будто Муська лежит. Ну, под дверью. Свернулась. Клубок. Шерсть клочьями. Да, что старая. Облезлая. Никогда не любила её. Грязная. Вечно. А сейчас?
Соседка. Эта, Анна Петровна, вышла. Улыбочка на лице. Широкая. Фальшивая. "Ой, Мурка, ты еще жива?" — говорит. Кошке. Мне. Говорит. Ну. Зачем?
Вот. Муська. Даже не подняла голову. Только ухо чуть дернулось. И все. Ну и… А я? Вот. Я стояла. Молчала. Что сказать? "Да, жива. Как и я."
Сказать? Ну. Сердце. Холодное, как камень. Да, что на дне. Озеро. Без дна. Не хочу. Ничего. Не чувствую. Ничего. Да, вот. Пыль на подоконнике. Липкая. Серая. Как моя жизнь. Вот. Да, вот.
Анна Петровна пошла дальше. Улыбается. Ну, да. Всем. В подъезде. А я? А Муська? Лежим. Ну, и в пыли. Вот. Оба. Ну, и никому не нужные. Кошка. Моя. Старая. Скрипит, когда встает. Каждый шаг. Вот это как скрип двери в ад. Открывается медленно. Тяжело. Аппатия. Вот. Это слово. Оно холодное. Белое. Пустое. Как потолок в моей комнате.
Сколько я так лежу. Смотрю. В никуда. Муська подошла к миске. Вода там. И то лужа на полу. Пролилась. Она. Наклонилась. Языком достала воду с пола. И то. Вот. Тогда. Щелканье. Внутри. Не снаружи. Внутри. Не боль. Не страх. Пустота стала тяжелее. Как будто в меня налили свинца. Я. И она. Мы обе на дне. Это мой дом. Моя жизнь. Моя кошка. Ну, и все. На дне. Ну, и мне все равно. Так должно быть. Да.
Странный щелчок где-то в стене. Не слышно почти. Не важно. Ничего не важно. Ну.
Вот он. Запах. Горелой пластмассы. Въелся в ноздри. Как будто кто-то в моей голове пытается что-то сжечь. Сердце? Нет. Где-то ниже. В желудке. Холодно. Камень. Тяжелый. Лежит. И не шевелится.
Муська свернулась клубочком. Шерсть свалявшаяся. Серая. Как и всё вокруг. Трещина на чашке. Стоит на столе. Давно. Не пью из нее. Даже. Просто стоит. Как напоминание. О чем? Не помню уже. Важно ли? Нет. Ничего не важно.
Дым гуще стал. Не видно ничего в комнате. Только тепло. Странное. Тягучее. Как будто воздух стал жидким. Заперло дыхание в груди. Тяжело вдохнуть. И нечем. Глаза закрыты по привычке, чтобы не видеть этого всего. Но запах. Он проникает везде. Горелый. Едкий. Сладковатый. От чего? От чего? Мысль первая промелькнула. Пусть горит. Все. К черту. Устала. Слишком устала. Лежать вот так. В этой пыли. Липкой. Серой. Не двигаться. Не чувствовать. Не быть никем.
Сдать. Свою квартиру. Свою жизнь. Свою кошку. Вот. Сгореть вместе с ней. Тихо. Без боли. Без слез. Просто стать пеплом.
И тут мяуканье. Хриплое. Не такое, как всегда. Громче. Тревожнее. Муська толкнулась в бок. Я не шелохнулась. Ну, что ты хочешь от меня? Все поздно. Это.
Конец.— Но.— И то.— Нет.— Она. Снова толкнулась в плечо. И вот заскребла когтями. Медленно. Вот. Сначала. Потом же сильнее впилась. Ну, в мою пижаму. В кожу. — то под ней. Не больно. Почти. Но.
— Муська? — выдохнула. — то дыма полные легкие. Ну и закашлялась. Вот. Больно в груди. Жжет. Хуже. и то чем в первый раз. Да. Вот. Нельзя сдаваться. Что я ей скажу потом? Ну, да. На том. Ну, да. Свете. Да что же, если он есть? «Прости, Муська. Я не смогла». Нет уж точно. Я вот. Нет. Да что. Горло пересохло. Страшно. Очень страшно. Ну и но. И то злость поднимается. Теплая. Откуда-то. Вот это изнутри. Вот. Сначала слабая. Ну, да. Как. Да что. Искорка. Потом. Вот только ярче. Жарче. Ненавижу этот запах. Эту. Но вот. Пыль. Этот дым. Эту квартиру. Эту жизнь тоже. Ненавижу. Но больше всего я ненавижу. Ну, да. Себя. За то, что я. Ну, и сдалась. Так легко. Ну, и очень легко.
— Нет, — прохрипела, уже громче, злее. — Я. Вот это. Не сдохну. Ну, да. Здесь. Из-за старой проводки. Вот. И из-за своей тупости тоже. Не ведь сдохну. Я еще поживу. И то. Еще повою. Если надо. Муська, где? Ну, ты там.
Попыталась встать. Получилось не сразу. Голова кругом. Ноги ватные. Но стою. Вернее, качаюсь, как-то дерево на ветру. Ищу глазами Муську. Где. Ну, она. Да что. Забилась под диван. Конечно. Ну. Там. Ну. Самое безопасное место. В чём дело? Только для испуганной кошки. А диван тяжелый. Очень. Да что. Тяжелый. Старый. Еще мамкин. Но все равно. Ну, и надо что-то делать. Нельзя. Ну, да. Ждать, пока дым. Вот. Заполнит. Ну. Все полностью. Взялась за край дивана. Потянула. Сначала слабо. Потом сильнее. Не поддается. Вот. Словно прирос к полу.
— Давай! — Прошипела сквозь зубы. — Давай! — то же. Тварь ты старая. Ну. Да вот же! — И дернула изо всех сил. И диван.
Диван сдвинулся рывком. Передние. Вот это. Ножки. Да что. Оторвались от пола. Да что. Упали с глухим стуком. Муська. Ведь. Вылетела пулей в коридор. — то. За ней. Вот только я тоже поползла. Же. К двери. Дышать стало. Но вот. Легче. Но голова все еще кругом. А в. Ну. Коридоре дым меньше. Зато холодно. Жуть. Же как. Вот. Холодно. Ноги босые. На. — то. Линолеуме. Ну, да. Ледяные. Совсем. Как у покойника. Кажется. Ну. Кто-то стучит в дверь. Сильно. Настойчиво. Ну, да. Кого же принесло в. Да что. Такую рань.
— Горим! — Заорала соседка. Да вот. С. Вот только. Верхнего. — то. Этажа. — Горим! Сейчас все. Ну, да. Сгорим! — И. Ну. Забарабанила снова. Громче. Сильнее. Открыла ей дверь. Да что. Она. А на мне только халат. Тонкий. Хлопковый. Еще мамин. С выцветшими розами. И все. Ну, да. Я стою перед ней как дура. Босая. В одном халате. В саже. И. И то. С кошкой на руках. Кошка тоже в саже. И. Но вот. В. Ну, и клочьях. Же. Свалявшейся шерсти. И то. Ну. Выглядим вместе еще хуже, чем по отдельности. А она смотрит сверху вниз. С. — то. Жалостью в глазах. Жалость. Вот только. Эта. Ну, и хуже огня. Горчит во рту. Же. Словно меня же ей жарить. Вот это. На. Ну. Медленном. Да вот. Огне. Собрались. И то. — Ой, Господи.
– Боже мой, – запричитала соседка. – Что у тебя тут творится? А я тебе говорила – нельзя старую проводку оставлять! Нельзя! Ну вот, что теперь будешь делать? Бедняжка, совсем одна осталась. – И тяжело вздохнула с сочувствием.
Это сочувствие аж зубы сводит. Лучше бы орала. Честно, лучше бы обзывала, чем вот так смотреть, как на дерьмо из-под подошвы.
– Да-да, – пробормотала я с трудом. – Спасибо за беспокойство.
– Да какое же тут беспокойство, – отмахнулась она. – Тут помогать надо! Помогать! Ты же совсем пропадешь одна. С этой кошкой. Да и кошка эта тоже. Только место занимает. Бесполезная совсем. Еле дышит. Только гарью воняет. Брось ты ее.
Я стою перед ней босая, в одном халате, в саже. И с кошкой на руках. Кошка тоже в саже, в клочьях шерсти. Выглядим вместе хуже, чем по отдельности. А она смотрит сверху вниз, с жалостью в глазах. Жалость – хуже огня. Горчит во рту, словно меня жарить собрались на медленном огне.
– Ой, Господи, Боже мой, – запричитала соседка. – Что у тебя тут творится-то? А я говорила тебе – нельзя старую проводку оставлять, ведь нельзя! Ну вот. Что теперь будешь делать? Бедняжка, совсем одна осталась. – Вздохнула тяжело, с сочувствием.
Это сочувствие аж зубы сводит. Лучше бы орала. Честно, лучше бы обзывала, чем вот так смотреть, как на дерьмо из-под подошвы.
– Да. Да, – пробормотала я с трудом. – Спасибо за беспокойство.
– Да какое тут беспокойство, – отмахнулась она. – Тут помогать надо. Ты же совсем пропадешь одна. С этой кошкой. Да и кошка эта тоже. Только место занимает. Бесполезная совсем. Еле дышит. Только гарью воняет. Брось ты ее.
Я прижала кошку крепче. Шерсть ее, свалявшаяся, кололась. Дышала она хрипло. Запахи горелой пластмассы, затхлой сырости. Треск обоев где-то.
В глазах соседки – пустота. Только эта жалость, как липкая пыль.
– Не брошу, – тихо сказала я. Голос мой, будто чужой, был как потрескавшийся.
– Ну, как знаешь, – пожала плечами. – Я тебе говорила. Потом не обижайся.
– Ты это… вещи-то хоть разобрала? – Любовь Степановна, в дверях. Как всегда. Платок цветастый, халат засаленный. Я молчу. Смотрю на нее. Впервые – вот так. Спокойно. Без злости. Без страха.
– Что молчишь? Я ж спрашиваю. – Подвинулась ближе, заглядывает через плечо. Пытается увидеть что-то там, в комнате. А там – ничего. Почти. Кошка на диване, плед старый. Мои вещи – три пакета.
– Разобрала, – голос ровный. Даже самой удивительно.
– И что? Куда теперь?
– Живу, – отвечаю. Смотрю в глаза. А там – пусто. Только любопытство. Бабье, дешевое.
– Да что ты… Где жить-то будешь?
С электрикой-то да, вот этой… — Машет рукой. — Дура ты, ей-богу. Надо было. Я ж, вот что я хочу сказать… как лучше хотела. Хотела. Как же.
Я помню её «лучше». Каждое слово, каждую усмешку, каждую жалость.— Мне нравится здесь. — Отвечаю. Ну да. И это — правда. Впервые за долгое время — правда. Мне нравится тишина, запах гари, и то… Мне нравится. Ведь. Мне нравится даже эта кошка. Старая, больная. Моя.— Ну-ну. Живи. — Скривилась она. — Только потом не плачь.Вот. И тут я понимаю. Вот оно. То, что искала. Ну. То, чего ждала. Спокойствие. Не безразличие. Не апатия. Же. Спокойствие. Сила. Спасла, да вот. — Она меня.
— Смотрю на кошку. Та дремлет. Еле дышит. — А кто-то вас спасет, Любовь Степановна?Лицо её перекосилось. Будто я плюнула прямо в душу. Молчит. Смотрит. Зло. А мне — всё равно. Вот.— Живите. — Говорю. И закрываю дверь. На замок. Тихо.
Только кошка вздохнула. И запах гари. Мой запах. Моя жизнь.
Двенадцать лет. Вот прямо так — с первого дня, как я порог их дома переступила, и до последнего чемодана, который я волокла по лестнице, обливаясь потом. Меня называли худшей невесткой. При всех. Родственники, соседи, даже кассирша в местном магазине знала, что у Любови Степановны «горе в семье». А горе — это я. Понимаешь? Не алкоголичка, не лентяйка, а просто… не та.
— Посмотри, как ты тарелку ставишь! — шипела она, и в воздухе сразу начинало пахнуть чем-то кислым, старческим. — У Галки невестка — золото, а у меня — ржавчина.
Я стояла и смотрела на свои руки. В 40 лет, в 45, в 50. Руки как руки. Только тряслись иногда. А вопрос в голове бился один, как муха об стекло: «За что?». Читатель, ты когда-нибудь чувствовал себя пустым местом в собственном доме? Когда каждый твой вздох — это ошибка? Вот так я и жила. Двенадцать. Долгих. Лет.
Первый месяц после свадьбы был ещё ничего. Ну, притирка, думала я. Наивная. К третьему месяцу я уже знала, что дышу слишком громко. К году — что мой борщ «пахнет отчаянием». Представляешь? Отчаянием! Я тогда ещё пыталась шутить, мол, Любовь Степановна, это просто петрушка такая. Но она не смеялась. Никогда.
Шли годы. Месяцы складывались в какую-то серую, липкую ленту. Я стала тенью. Муж? А что муж… Он привык. «Мама просто старая, потерпи». И я терпела. Знаешь, это как привыкнуть к капающему крану. Сначала бесит, потом не замечаешь, а потом бац — и у тебя потоп в душе.
Я помню тот день в мае. Солнце такое яркое, противное, в глаза лезет. Я смотрела на трещину на своей старой чашке — Любовь Степановна её не выкидывала, специально мне в ней чай подавала, — и вдруг поняла. Если я сейчас не уйду, я просто… исчезну. Совсем. Останется только этот запах затхлой сырости и её вечное недовольство.
И я ушла. В никуда. В старую квартиру на окраине, где из мебели был только драный диван и кошка, которую соседи бросили. Хриплая такая кошка, Муська. И знаешь, что было самым странным? Первую неделю я просто молчала. Тишина была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом.
А потом был тот день.
Кульминация всей моей никчемной, как она говорила, жизни. Любовь Степановна пришла «проверить, не сдохла ли я в своей конуре». Как сейчас помню: она стояла в дверях, платок этот её цветастый, халат засаленный. В руках — сумка, небось с объедками, «с барского плеча».
— Ну и что? — выплюнула она, оглядывая облезлые обои. — Довольна? Живешь в помойке. С электрикой беда, стены в грибке. Дура ты, ей-богу. Вернулась бы, в ножки поклонилась, может, и пустила бы обратно... в кладовку.
Её лицо... оно было таким самодовольным. Она ждала, что я зарыдаю. Что схвачу её за подол этого грязного халата. У неё даже руки дрожали от предвкушения моей слабости. Видимая такая дрожь, жадная. Она хотела моей смерти — моральной, полной.
Но я посмотрела на неё. И вдруг — тишина внутри. Ни злости. Ни обиды. Пусто.
— Любовь Степановна, — сказала я тихо, и голос мой не дрогнул. Вообще. — Посмотрите на меня.
Она осеклась. Рот приоткрыла, зубы желтые видно.
— Я здесь живу. Мне нравится. Здесь тишина. Здесь нет вас. Понимаете?
Её лицо стало белеть. Прямо на глазах. Как будто из неё воздух выпустили. Она ждала рабыню, а увидела... человека.
— Да как ты... да ты же пропадешь! Без нас ты — ноль! — закричала она, но голос уже сорвался на визг.
Я просто закрыла дверь. Медленно. Перед самым её носом. Слышала, как она еще долго скреблась там, в коридоре, что-то бормотала про неблагодарность. А я пошла на кухню, налила Муське молока и почувствовала запах... нет, не гари. Свободы.
Прошло восемь месяцев. Знаешь, сколько всего может случиться за восемь месяцев, если тебе никто не говорит, что ты ничтожество?
Я открыла свою маленькую кондитерскую. Сначала пекла дома — те самые торты, которые она называла «подошвой». Оказалось, люди за эту «подошву» готовы платить хорошие деньги. Сейчас у меня три сотрудницы. И знаешь, кто вчера звонил? Бывший муж. Мялся, кашлял в трубку.
— Маша... тут такое дело... Мама приболела, а я... ну, в общем, с работой туго. Может, возьмешь меня курьером? Или хоть кем?
Я слушала его и смотрела на свои руки. Теперь на них был дорогой крем и аккуратный маникюр. Никакой дрожи.
— Я подумаю, Дима, — ответила я твёрдо. — Но учти: штрафовать буду за малейшее опоздание. И никаких обедов у мамы в рабочее время.
Он согласился. Сразу. Почти заискивающе. Любовь Степановна теперь сидит дома, смотрит свои сериалы и молчит. Потому что её единственный сын теперь работает на «худшую невестку в мире». И деньги в дом приносит те, что я ему плачу. Справедливость — она такая. Приходит поздно, но бьет метко.
Вчера я снова зашла в ту старую квартиру. Нужно было забрать оставшиеся мелочи. Муська терлась об ноги, шершавым языком лизала ладонь. Любовь Степановна вышла в коридор. Шаркала тапками, куталась в колючий плед.
— Ты это... вещи-то хоть разобрала? — спросила она.
Голос — тихий, надтреснутый. И в глазах — не злость уже, а страх. Обычный бабий страх одинокой старости.
— Разобрала, — ответила я. — И жизнь свою разобрала. Каждую деталь по полочкам разложила.
Я смотрела на неё и понимала: она больше не имеет надо мной власти. Совсем. Она — просто маленькая злая старушка в засаленном халате. А я?
Я вышла на улицу. Воздух был свежий, холодный. Я села в свою машину — не новую, но свою, честно заработанную. На заднем сиденье лежали коробки с моими фирменными тортами. Теми самыми, что «пахнут отчаянием». Только теперь они пахнут успехом и корицей.
Я НЕ ПРОСТО ВЫЖИЛА. Я ПОСТРОИЛА СВОЙ МИР НА РУИНАХ ТЕХ ДВЕНАДЦАТИ ЛЕТ. И В ЭТОМ МИРЕ Я — КОРОЛЕВА.
А вы? Вы всё ещё едите «борщ с отчаянием» или уже нашли в себе силы закрыть ту самую дверь?
Я ПОБЕДИЛА. ПОЛНОСТЬЮ. СМОГЛИ БЫ ВЫ ТАК?
