Это была тихая, почти необъявленная война. Война за хлястики. Та самая невзрачная полоска сукна на пуговицах сзади шинели, чьё единственное стратегическое назначение — не дать разгулявшемуся ветру превратить добротное солдатское сукно в импровизированный парашют. Но для нас, курсантов, хлястик был не технической деталью, а пропуском в другую жизнь. В увольнение. Вешалки в казарме , где висели шинели отличались однообразием-у них не было хлястиков.
Эпидемия начиналась всегда перед выходными. Как будто в стенах училища просыпался зловредный дух, специализирующийся исключительно на отрывании этой злосчастной детали. Хлястики исчезали мистическим образом. Ночью, днём, в гардеробе, в казарме. Неустановленные личности, обладающие филигранной техникой срезания, делали своё чёрное дело. Говорили, у них были специальные, заточенные до бритвенной остроты, ножи для карманных крадей.
Помню курсанта-лётчика Погодина. Весь день перед увольнением он жил в состоянии священного ритуала. Гладил форму до состояния зеркальной поверхности, шинель лежала безупречным прямоугольником, ботинки сияли, как два куска антрацита, бляха ремня отражала каждую пылинку в воздухе. Весь его мир сузился до предвкушения нескольких часов свободы: запаха гражданского воздуха, звонкого смеха девушек, не обязанного строевой выправке шага.
И вот час «Х». Построение. Тщательно выбритый, сияющий Погодин натягивает шинель, ловко застёгивает пуговицы и… замирает. Рука, привычным жестом потянувшаяся назад, чтобы проверить гладкость сукна, встретила предательскую пустоту. Хлястика не было. Снят аккуратно, под самый корень.
Всё. Мир рухнул. Не было на свете силы, которая могла бы отправить в увольнение курсанта без хлястика. Это было чётче любой статьи устава. Его лицо, минуту назад озарённое надеждой, сначала покраснело , а потом стало пепельно-серым. Не увольнение. А это значило — унизительные объяснения, и главное — крах всех маленьких планов, ради которых он и терпел эту суровую жизнь.
Эпидемия становилась тотальной. Крали уже не только у соседей по взводу в приступе паники, но и впрок. Хлястики превратились в валюту, в стратегический ресурс. Их добывали с лихорадочной решимостью: у офицеров курса, у зазевавшихся преподавателей, у неосторожных гостей училища. Любой человек в шинели был потенциальным донором.
Мы объявляли хлястикам тотальную войну. Пришивали их не нитками, а тонким телефонным тросом. Контрили швы, ставили на них клейма шилом. Бесполезно. Таинственные «рецидивисты» обладали сверхъестественным чутьём и инструментами, справлявшимися с любой защитой. Казалось, они срезали не сукно, а саму нашу веру в справедливость.
Ирония судьбы заключалась в том, что у самых предусмотрительных (или самых ловких) курсантов под матрасами скапливались целые запасы этих трофеев. Количество законсервированных хлястиков у отдельного «олигарха» могло превышать число шинелей на всём курсе. Это была наша криптовалюта, наше тёмное, шинельное золото.
Потом пришло другое время, другая форма. Бушлаты, офицерские куртки, где эта деталь стала анахронизмом. Я до них не дожил, остался в эпохе шинельного бума. Но до сих пор, когда вижу ровную спину военного в старой доброй шинели, рука сама тянется проверить: на месте ли хлястик? И я снова чувствую тот холодный ужас Погодина перед построением, смешанный с абсурдной, горькой ухмылкой. Да, хлястики давно канули в лету, растворились в истории армейского быта. Но память о «шинельной эпидемии» — о той войне за клочок сукна, который был дороже любой награды, — эта память осталась. Намертво пришита к душе строгими нитками.
