Как часто мы вспоминаем свое детство, юность, годы, когда нас растили родители, и хорошее ли это время было? Тот, кто помоложе, вспоминает, конечно. А кому за шестьдесят?
Павел Афанасьевич любил захаживать к своему другу Андрею Семёновичу в гости. Жил Андрей в семье своего богатенького сына после того, как остался один, похоронив жену. У сына Аркадия семья: жена Ольга, хозяйственная, несмотря на то, что тоже бизнесвумен, как сейчас любят говорить. И сын у них Олег.
Принимают Павла Афанасьевича всегда с душой, хорошие они люди, приветливые. Не всех еще деньги-то испортили. Особенно те, которые своим трудом и умом заработаны.
В этот вечер сидят два друга, Павел и Андрей, перед телевизором и потягивают пивко, крепкое, темное, почти не глядя на экран, где на льду сражались настоящие мужчины.
Тихо и неспешно вели беседу о том, кого видели недавно из своих бывших друзей. Кто чем занят на пенсии. Голы, правда, не пропускали, отвлекались от разговоров в эти минуты.
Из кухни доносился божественной запах, Ольга готовила ужин. Даже такого частого гостя, как Павел, друг свекра, она считала своим святым долгом накормить чем-то вкусненьким, на что она большая выдумщица и мастерица. Аркадия дома еще не было, звонил, правда, сказал, что через часок подъедет.
Тут на пороге гостиной возник внук Андрея, юное создание двадцати с небольшим во всей своей красе.
– Я ухожу, ужинать с вами не буду. Так что до свидания, дядя Паша. Увидимся. Дед, пока.
– Ну, и куда это ты намылился в таком изысканном виде, внучок? – поинтересовался Андрей.
Надо сказать, что парень и впрямь выглядел исключительно солидно – в темном костюме, при галстуке и в сияющих коричневых полуботинках.
– Да у нас сегодня руководство дает прием в честь приезда представителей одной европейской фирмы. Просили выглядеть формально. Пропустить нельзя.
Олег только недавно устроился на работу в солидную финансовую компанию и пока еще относился к своим рабочим и внерабочим обязанностям со всей серьезностью.
– Хорош! – с видимой гордостью констатировал дед. – А туфли так просто шик!
– Да нет, не шик, – возразил Олег, – самый обычный «Кларкс», и даже не слишком дорогой. А не какой-нибудь там «Лобб» или «Берлути». Экономно живу. Но выглядят вполне прилично. Ладно, откланиваюсь.
Олег вышел. Андрей несколько мгновений смотрел ему вслед. Потом лицо его как-то погрустнело и затуманилось, и он, не глядя, протянул руку назад к столику с пивом, пытаясь нащупать очередную бутылку.
– Ты о чем задумался? – спросил его Павел.
Друг немного помолчал, а потом сказал невесело:
– Да понимаешь, все эти «Кларкс», «Лобб», «Берлускони» ! Я слов этих и сейчас-то не знаю, а уж в его годы – только «Скороход» да «Парижская Коммуна»… А у них видишь какие планки?
– Берлути, не Берлускони. И не ворчи. Времена меняются, и люди меняются вместе с ними. Не то что наше послевоенное поколение. И зарабатывает внук к тому же, а не у родителей клянчит. Так что дай ему Бог.
– Оно, конечно, – и Андрей запечалился еще больше.
– Да что на тебя нашло, в конце концов! Пусть хоть и «Кларкс», которого ты все равно не знаешь. Порадовался бы за парня.
Андрей еще немного помолчал и сказал:
– Да я радуюсь, радуюсь. Только вот на ботинки его посмотрел и вдруг вспомнил. Даже не думал, что хранится это в памяти. Будто вчера все было, хотя уже и двадцать первый век наступил. Сколько же воды утекло с тех пор…
И поведал Андрей историю, житейскую, незатейливую, а пронзила она Павла Афанасьевича своей простотой, он и сам такое переживал. Только забыл уже, а сейчас, в семьдесят почти, вспомнил.
Со слов Андрея отец его, в раннем возрасте попавший на войну, вернулся с фронта. Только ранения у него были, и покоя они ему не давали. Он говорил бывало: «Я не от старости помру, от старых ран своих». Так и вышло.
Мать Андрея растила их с братом одна. Тянула изо всех сил, чтобы все было как у людей: сыты, одеты, обуты. Они ее дома почти и не видели – с одной работы на другую. Росли мальчишки быстро, так что даже сносить одно не успевали, а уже надо другое покупать.
– Тогда мать воскресную прогулку по магазинам устраивала. Помню, зима на носу, а оказалось, что мои прошлогодние зимние ботинки на ногу уже не налезают, выросла нога за лето. Хорошо, ботинки младшему пойдут, ну а мне-то всё равно покупать надо. Да… «Кларкс», а то как же.
Дальше рассказ пошел как бы на другую тему. Андрей рассказал, что стояли они как-то с ребятами из класса во дворе, болтали, семечки лузгали. Середина пятидесятых, им лет по пятнадцать. И тут мимо них старичок идет, знакомый дедок, поздоровались дружно. Он кивнул и прошаркал мимо в своих зимних ботинках, уродливых до ужаса.
– Может помнишь, войлочные такие, с резиновой подошвой и на молнии. Мы дождались, пока он подальше отошел, и давай хохотать, что, мол, он на себя напялил. Какой-то стариковский кошмар!
– Помню, - ответил Павел, - у деда моего, кажись, были эти войлочные ботинки, «прощай, молодость» их еще называли.
– Вот-вот, слушай дальше. Раз мои зимние ботинки, скороходовские, мне малы стали, они брательнику перешли. А меня мама в магазин повела за новыми. Я только и думал, чтобы только войлочные ботинки не подвернулись. Ну, как ты сам понимаешь, именно они целую полку и занимали. И цена у них, как сейчас помню, была шестьдесят рублей пара. Ну это еще старыми деньгами. Мама тут же за них и ухватилась:
– Смотри, сынок, и зимние, и теплые, и цена хорошая. Примерь давай.
Ну, сел Андрей, как приговоренный, на лавочку. Примерил. Как раз, даже немного свободные – на вырост, значит.
– Вот и хорошо, – улыбается мама, – значит, берем, и вопрос решен.
А он сидит, и глаз от пола поднять не может, и слова вымолвить.
Думает: «Разве она сама не видит, какое уродство. А еще как меня ребята в классе и во дворе засмеют». Молодому-то пацану такие насмешки ой как чувствуются!
– Но я молчу, только слезы глотаю, а мама спрашивает:
– Ну чего голову повесил? Не нравятся, что ли?
Поднял парнишка на нее глаза, чтобы подтвердить, что ни за что эти ботинки не наденет, и видит, как мама смотрит на него с жалостью и улыбнуться пытается, только улыбка какая-то грустная получается.
– Ладно, давай посмотрим, сколько мы еще добавить можем, чтобы что-нибудь получше найти, – говорит она и в сумку лезет.
– А чего там лезть-то было? Еще накануне вечером, когда она меня за хлебом послала и велела взять деньги из кошелька, я видел, что там и ста рублей не было, то есть десятки новыми-то. Какие там «получше»? Шибко не разбежишься. На продукты ведь еще надо.
И тогда сын, рано повзрослевший, помимо своей воли сказал: «Мам, да ладно, хорошие ботинки, добротные, и мне в самый раз, и теплые. Берем, конечно».
– Вижу, у мамы слезы на глазах, но снова улыбается. Обняла она меня, прижала к себе и добрую минуту не отпускала. Наверное, чтобы я слез ее не видел. Так и купили эти боты.
– Ну, и смеялись ребята? – спросил Павел не без интереса.
– Да ты знаешь, нет, не особо. День-другой подшучивали, конечно, а потом и угомонились. А я эти войлочные ботинки еще года два, а то и три, носил, нога больше почти и не росла. И ты знаешь, Пашка, сам не очень понимал, как именно я себя чувствовал, но точно знал, что правильно поступил. Вот так.
– И молодец, – сказал Павел, – и внук у тебя хороший. Пусть даже и про «Лобб» и «Берлускони» знает.
– Хороший… Хороший… «Берлути», эти его мать. Сам же меня поправлял.
Андрей снова замолчал, а глаза повлажнели.
– Эй, чего ты? - смешливо спросил Павел. – Слезы счастья от радости за внука?
– Да нет, - ответил Андрей, - до сих пор комок в горле. Маму жалко…
И это чувство незримо, исподволь передалось и ему, Павлу. Он тоже вспомнил, как его мама старалась в послевоенные годы одеть и обуть, накормить и выучить. Да, мамы они такие.
Тут они услышали голоса, вернулся наконец сын Андрея Аркадий. Высокий, представительный, одет с иголочки, подстрижен по последней моде в мужском салоне. А не в парикмахерской на углу. Ольга рядом с мужем, ухоженная, не в халате, а в брючках и тонком свитерке.
– Все к столу! – приглашает она.
Рассаживаются, старики держат марку, лица приветливые, но Аркадий все равно замечает натянутость и спрашивает:
– Чего пригорюнились, дядя Паша? Как здоровье-то? Помощь нужна?
– Да нет, сынок, пока не жалуюсь. Мам наших вспомнили, вот и взгрустнулось, - ответил Павел Афанасьевич.
А ведь и правда, память-то жива. После ужина Павел пошел домой, Андрей проводил его по морозцу до остановки. А пока к дому шел, почему-то вспомнилось:
Снег скрипел, как меж пальцев крахмал,
Расплывались огни в тумане,
Грустный ветер в ночи завывал,
Пел о прошлом, ушедшем, о маме…
- Да, память жива. И сколько будет жив человек, он будет помнить то, что когда-то давно затронуло его сердце.
- Меняются времена, меняются люди. А вот память остается, и пожилые люди понимают это, как никто другой. Особенно остро.
- Спасибо всем за прочтение. Заранее благодарю за отзывы и комментарии.