Тень за кулисами смеха: история юмориста Евгения Грушина
Бывают жизни-вспышки, выхваченные софитами и проявленные на плёнке истории. Их знают все, о них пишут книги, их черты запоминаются с экрана. А бывают жизни-отсветы, тени, отбрасываемые этими вспышками. Они живут в полумраке кулис, в списках состава труппы, в строчках, где перечислены «и другие». Их голос растворяется в общем хоре, а имя становится просто знаком, тихим эхом на фоне громкого смеха. Таким человеком, почти забытым персонажем собственной биографии, был и Евгений Грушин. О нём не пишут в юбилейных статьях и не вспоминают в телевизионных панегириках. Но именно в таких судьбах, неярких и не приукрашенных, порой таится самая горькая и самая пронзительная правда эпохи — правда о цене улыбки в мире, где смеяться было не только радостью, но и рискованным ремеслом.
Представьте себе Москву конца семидесятых. Воздух пахнет бензином, дефицитным кофе и предчувствием застоя, который вот-вот станет окончательным. На сцене Московского театра эстрады рождается новый форпост смеха — Театр эстрадных миниатюр под руководством Евгения Петросяна. Сообщения о первом составе кратки, как выстрел: «первыми артистами стали Елена Степаненко, Вячеслав Войнаровский и Евгений Грушин». Вот она, точка входа в историю. Фамилия, прижатая к союзу «и», будто случайный попутчик в длинном путешествии. Что стоит за ней? Молодой человек, прошедший, наверное, через бесконечные прослушивания, получивший заветный пропуск в мир, о котором мечтали тысячи. Его имя теперь соседствует с именами будущих звёзд. Кажется, всё только начинается.
Откуда он пришёл в этот мир искрящегося юмора? Мы не знаем, было ли его детство в провинциальном городе похоже на детство Петросяна, который мастерил картонный театр, играя в спектакли для самого себя. Не знаем, приходилось ли ему, как Геннадию Ветрову, ставить дворовые постановки в восемь лет. В биографиях тех, кого мы помним, всегда есть эти светлые зарисовки — первые робкие шаги к славе, окрашенные в тёплые, ностальгические тона. Детство Грушина осталось за кадром. Скорее всего, оно было обычным, советским, с её вечными дворами, запахом тополей и смутным желанием вырваться за рамки предопределённости. Возможно, смех был для него не просто даром, а способом защиты, мостиком к миру, острым лезвием, которым он пытался прорезать толстую ткань обыденности. Он шёл к сцене не по красной дорожке гениального вундеркинда, а по узкой, скользкой тропинке рядового таланта, который должен был ещё доказать своё право на существование.
И вот он — в лучах софитов Театра эстрады. 1979 год. Вокруг бурлит творческая жизнь: ставятся спектакли «Доброе слово и кошке приятно», «Страна Лимония, деревня Петросяния». Коллеги — будущие мэтры. Петросян, харизматичный и амбициозный, уже вырисовывает контуры своей империи смеха, которая позже породит «Смехопанораму» и «Кривое зеркало». Степаненко, тогда ещё не женатая на руководителе, демонстрирует потрясающий талант перевоплощения. В этой мастерской юмора, где ковались шутки для всей страны, Грушин был одним из рабочих. Он не был автором, чьи фразы разлетаются на цитаты, как монологи Шифрина. Не был исполнителем с фирменной, узнаваемой интонацией, как Карцев. Он был частью ансамбля, винтиком в отлаженном механизме, который должен был работать бесшумно и чётко.
А что такое быть «частью ансамбля» в мире советской эстрады? Это значит растворяться. Это значит, твой успех измеряется не личными овациями, а общим успехом номера. Твоя шутка, даже гениальная, принадлежит автору. Твой образ, даже яркий, подчиняется режиссёрской воле. Это мир жёсткой иерархии, где наверху — звёзды первой величины, Райкины и Жванецкие, которые «существовали вне системы» и могли позволить себе роскошь независимости, оплаченную бешеной популярностью. А внизу — армейская дисциплина, гастроли по три концерта в день, номера в гостиницах с протекающими кранами и ощущение, что ты всего лишь одна из множества заменяемых деталей.
Именно тогда, в эти годы работы в театре Петросяна, наверное, и случилась главная драма Евгения Грушина — драма нереализованности. Он был внутри системы, которая давала кров, сцену, зрителя, но отнимала индивидуальность. Он видел, как вокруг него рождаются звёзды. Программа «Аншлаг» Регины Дубовицкой собирала у экранов миллионы, делая знаменитостями тех, кто ещё вчера был его коллегой по цеху. Кого-то из них позже назовут «старожилами отечественного юмора», вновь приглашая на телевидение спустя десятилетия. А он оставался в тени. Его имя мелькало в титрах, но не в памяти народа. Это горькое знание — видеть сцену из-за кулис, знать каждый её скол, каждую трещинку, но никогда не почувствовать, каково это — выйти на авансцену под шквал аплодисментов, предназначенных лично тебе.
Что он чувствовал, когда творческий дуэт Петросяна и Степаненко перерос в семейный и стал одним из главных брендов советского юмора? Радовался за коллег? Завидовал? Или смирялся, понимая неумолимую логику шоу-бизнеса, где всегда есть только один центр вселенной? Возможно, в нём зрело иное понимание смеха — не как конвейера по производству гэгов, а как чего-то более личного, камерного, человечного. Возможно, ему было тесно в рамках отточенных миниатюр и пародий. Мы этого никогда не узнаем. Но факт остаётся фактом: Грушин не стал звездой. Его путь в большом юморе оказался коротким. Как и многие таланты того времени, он канул в небытие, оставив после себя лишь несколько строчек в архивах.
Но разве жизнь человека заканчивается с уходом со сцены? Порой именно тогда она и начинается по-настоящему. И здесь история Грушина делает неожиданный, пронзительный виток. Спустя много лет, уже в новом веке, имя Евгений Грушин появляется вновь. Но не как артиста эстрады, а как кинорежиссёра. И не где-нибудь, а в скромном, почти подвижническом проекте под названием «Лимонад».
Этот поворот поражает. Человек, который когда-то был частью громкой, хоть и безликой, машины телевизионного смеха, уходит в тишину, в независимое кино, которое снимается «народной дружиной», на энтузиазме, без бюджета и поддержки «Минкульта». И снимает он не комедию, а «притчу о крушении надежд». Фильм о мальчике-отщепенце, который хочет отпраздновать день рождения. О заброшенных местах, одиночестве, поиске доброты в жёстком мире. «Сила в доброте» — вот слоган его картины.
Не кажется ли вам, что в этой метаморфозе — вся судьба? Весь ответ на годы, прожитые в тени. Юмор, который когда-то был работой, службой, превратился во внутреннюю боль, которую теперь нужно было излечить искусством. Он больше не хочет заставлять смеяться по указке. Он хочет говорить. Говорить о том, что видел и чувствовал. О той самой «жесткой окантовке реальной жизни», которая, по его словам, не должна скрываться от детей в кино. Его герои теперь не карикатурные персонажи сценок, а живые люди, «списанные с жизни»: актёр, чья биография стала основой роли, отец друга, чей дом был завален хламом. Он консолидирует не шутки, а судьбы.
В интервью о «Лимонаде» он говорит удивительные вещи: «Если на сей счет нет воли Всевышнего – ты ничего не придумаешь и не напишешь». Это голос не юмориста-конферансье, а человека, прошедшего через горнило разочарований и обретшего какую-то новую, глубокую веру. Веру в смысл, стоящий за суетой. В своём фильме он собирает таких же, как сам, — негромких, преданных искусству: художника Дмитрия Шагина, музыканта Андрея Кагадеева. Он строит не карьеру, а мир. Маленький, хрупкий, но свой.
Проживи Грушин дольше, может, его ждала бы судьба, подобная судьбе тех самых «старожилов юмора», которых изредка приглашают в шоу для тёплой ностальгии. Или, что вероятнее, он так и остался бы на обочине, тихо преподавая в студии, как делал это раньше, и снимая свои «народные» фильмы для немногих. Но в этом и есть его правда — правда не звезды. Правда человека, который не покорил вершину, но и не разбился о её склоны. Он нашёл свою маленькую долину и стал там садовником.
Оглядываясь сегодня на эпоху советского юмора, мы видим галерею портретов: гениальный Райкин, мудрый Жванецкий, эксцентричный Карцев, неутомимый Петросян. Это лица эпохи, её голос. Но за каждым таким портретом — десятки недорисованных эскизов. Тени, которые держали свет, на котором вырисовывались эти лики. Евгений Грушин был одной из таких теней. Его история — это история цены, которую платили тысячи артистов за то, чтобы смех в стране вообще звучал. Цены в виде непризнания, творческих компромиссов, личных драм, растворения в коллективном «мы».
Он не написал мемуаров, не дал прощального интервью. Он просто ушёл, оставив после себя не пачку анекдотов, а философскую притчу о мальчике и надежде. И в этом — его тихий, но несокрушимый триумф. Потому что в конце концов искусство — не соревнование в громкости. Это способ быть услышанным. Пусть не миллионами, а лишь теми, кто способен различить шёпот за грохотом аплодисментов. Его «Лимонад» — это и есть тот самый шёпот. Горький, освежающий, честный. Как сама жизнь, которую он, наконец, смог рассказать не в форме шутки, а в форме исповеди. И в этой исповеди оказалось куда больше настоящего, глубокого чувства, чем в тоннах профессионального юмора. Потому что смеяться умеют многие. А понять и принять крушение надежд — дано лишь тем, кто прожил это на себе.
***