– И откуда у нее только деньги на такие сапоги берутся? Ты посмотри, кожа натуральная, каблук наборный, я такие в универмаге видела, они же полторы моей пенсии стоят! – голос, полный ядовитой зависти, разносился по двору, отражаясь от бетонных стен пятиэтажки. – А работает-то кем? Дома сидит! «Удаленно», говорит. Знаем мы эту удаленку. В наше время это по-другому называлось, и за это статья была, или на доску позора вешали.
Татьяна невольно вжала голову в плечи, ускоряя шаг. Она знала, что этот спич предназначался именно ей. У подъезда, словно три гарпии, сидели бессменные стражницы нравственности во главе с Валентиной Ивановной. Валентина Ивановна, грузная женщина с вечно недовольным лицом и цепким взглядом маленьких глаз, была в этом доме не просто жильцом, а самопровозглашенным прокурором, судьей и исполнителем приговоров в одном лице.
– Здравствуйте, Валентина Ивановна, – тихо поздоровалась Татьяна, стараясь проскользнуть мимо лавочки как можно быстрее.
– Здоровается она, ишь ты, вежливая, – громко фыркнула соседка, обращаясь к своей свите – двум тихим старушкам, которые лишь согласно кивали в такт ее словам. – А глаза-то прячет. Стыдно, небось. Вчера опять курьер приходил, пакеты тащил огромные. Мужик какой-то новый на машине подвозил. Тьфу, срам! И как земля таких носит? А мы тут копейки считаем, за свет платить нечем.
Татьяна захлопнула за собой тяжелую железную дверь подъезда и только тогда выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Ей было тридцать пять лет, она работала ведущим редактором в крупном издательстве, брала подработки, переводила технические тексты по ночам, чтобы обеспечить себя и сделать нормальный ремонт в квартире, доставшейся от бабушки. Тот самый «новый мужик на машине» был таксистом, а курьер приносил корм для кота и бытовую химию, потому что таскать тяжести самой у Татьяны болела спина. Но объяснять это Валентине Ивановне было бесполезно.
Конфликт начался полгода назад, когда Татьяна отказалась сдавать деньги на «облагораживание клумбы». Сумма была астрономическая для пары кустов петуний, и Татьяна вежливо попросила смету. Сметы не оказалось, зато появилась смертельная обида. С тех пор жизнь Татьяны превратилась в ад.
Слухи расползались по дому, как черная плесень. Сначала соседи просто косились. Потом начались мелкие пакости. Кто-то «случайно» просыпал мусор у ее двери. На ее почтовом ящике появилась нецензурная надпись, выведенная черным маркером. Татьяна стирала ее ацетоном, глотая слезы обиды, а на следующий день надпись появлялась снова.
Но самое страшное было не это. Валентина Ивановна, будучи «старшей по подъезду», имела доступ к ушам всех жильцов. Она методично, день за днем, вкладывала в головы людей мысль, что Татьяна – элемент асоциальный, опасный и глубоко безнравственный.
– Танечка, – как-то остановила её на лестнице соседка с третьего этажа, Нина Сергеевна, добрая, в общем-то, женщина. – Ты бы потише себя вела по ночам. Валентина Ивановна говорит, у тебя там музыка гремит, гости ходят толпами. Люди же спят, отдыхают.
– Нина Сергеевна, какая музыка? – опешила Татьяна. – Я ложусь в одиннадцать, встаю в семь. Я работаю весь день за компьютером, у меня тишина гробовая, даже телевизора нет.
– Ну не знаю, – соседка недоверчиво поджала губы. – Валентина Ивановна врать не станет, она женщина уважаемая, партийная в прошлом. Говорит, стоны у тебя, крики. Ты уж, деточка, имей совесть. Не в борделе живешь, а в приличном доме.
Татьяна стояла, открыв рот, и не знала, что ответить. Это было похоже на липкий кошмар, от которого невозможно проснуться. Она пыталась поговорить с самой Валентиной Ивановной, но та лишь захлопывала дверь перед её носом, крича через металл:
– Нечего мне с тобой разговаривать! Совести у тебя нет! Я на тебя управу найду, я участковому напишу, пусть проверит твою деятельность! Налоги-то небось не платишь с доходов своих левых!
Ситуация накалилась до предела в ноябре. В тот вечер Татьяна возвращалась домой поздно, задержавшись на совещании. В подъезде было накурено, хотя курить на лестничной клетке давно запретили. На площадке между третьим и четвертым этажом стояли двое мужчин маргинального вида, распивая пиво.
– О, цыпочка, – сально улыбнулся один из них, преграждая ей путь. – А мы к тебе, наверное? Адресок не подскажешь? Нам сказали, тут весело бывает.
Татьяна испуганно отшатнулась, нащупывая в кармане ключи как оружие.
– Вы ошиблись, отойдите!
– Да ладно ломаться, Валюха сказала, что на четвертом этаже, квартира тридцать восемь, живет безотказная дамочка, – загоготал второй.
Квартира тридцать восемь была квартирой Татьяны.
Кровь отхлынула от лица. Валентина Ивановна не просто сплетничала, она начала натравливать на нее сомнительных личностей, подвергая реальной опасности. В этот момент дверь на третьем этаже открылась, и вышел сосед с собакой, здоровенным ротвейлером. Мужики тут же стушевались и бочком, бочком скатились вниз по лестнице.
Татьяна влетела в квартиру, закрылась на все замки и сползла по двери на пол. Её трясло. Это была война. И в этой войне она проигрывала, потому что играла по правилам, а ее противница правил не признавала.
Неделю Татьяна жила как в осаде. Она выходила из дома только в случае крайней необходимости, заказывала еду доставкой, и каждый шорох в подъезде заставлял её вздрагивать. Она понимала: нужно что-то делать. Но что? Жаловаться участковому на сплетни? Он только посмеется.
Разгадка пришла неожиданно.
В пятницу вечером у Татьяны разболелась голова, и она решила выйти на балкон подышать свежим воздухом. Балкон у нее был не застеклен, смежный с соседским, разделенный лишь тонкой перегородкой. Соседняя квартира, тридцать девятая, принадлежала, по словам той же Валентины Ивановны, какому-то «дальнему племяннику, который уехал на севера», и стояла пустой уже года три. Ключи от неё хранились у Валентины Ивановны, которая якобы присматривала за жильем: поливала цветы, проверяла трубы.
Стоя в темноте, закутавшись в плед, Татьяна услышала странные звуки из «пустой» квартиры. Там кто-то был. И не просто был – там шла бурная жизнь. Слышался приглушенный мужской смех, звон стекла, женское хихиканье.
«Странно, – подумала Татьяна. – Может, племянник вернулся?»
Но через полчаса дверь соседнего балкона скрипнула. Татьяна замерла, прижавшись к стене, чтобы её не заметили. На соседний балкон вышла женщина. В свете уличного фонаря Татьяна отчетливо увидела пышную прическу и знакомый халат. Это была Валентина Ивановна. Следом за ней вышел мужчина в одних трусах.
– Ну что, Валюша, договорились? – хрипло спросил он, закуривая. – Мы еще на сутки продлим, до вечера воскресенья. Нормально?
– Тише ты, окаянный, – шикнула на него «святая» женщина. – Услышат. Продлевайте, конечно. Только деньги сейчас давай, мне еще коммуналку раскидывать. Три тыщи сверху, как обычно, за выходные тариф двойной. И чтоб без дебоша! А то соседка рядом, в тридцать восьмой, стерва редкостная, чуть что – милицию вызывает.
– Да не вопрос, мать, все будет чики-пуки. Мы тихо. Девчонок сейчас привезем еще парочку и тихо посидим.
Они ушли обратно в комнату. Татьяна стояла, боясь пошевелиться. В голове складывался пазл.
Никакого племянника на северах не было. Или он был, но даже не подозревал, что творится в его квартире. Валентина Ивановна, эта поборница морали, устроила в соседней квартире настоящую посуточную ночлежку! Притон! И именно поэтому она так яростно нападала на Татьяну, обвиняя её в разврате и шуме. Это был классический прием: «Держи вора!» кричит сам вор. Она заранее создавала Татьяне репутацию гулящей женщины, чтобы любые шумы, стоны и пьяные компании, которые на самом деле были в тридцать девятой квартире, соседи списывали на Татьяну!
«Ах ты ж старая лиса...» – прошептала Татьяна. Гнев, холодный и расчетливый, вытеснил страх. Теперь у нее было оружие. Но просто пойти и сказать – никто не поверит. Нужны доказательства. Железобетонные.
Следующие три дня Татьяна превратилась в шпиона. Она установила глазок с видеозаписью, который реагировал на движение. И результат не заставил себя ждать. Камера фиксировала вереницу «гостей», которые звонили в квартиру Валентины Ивановны, получали ключи, а потом шли в тридцать девятую. Были там и командировочные, и парочки, и компании с пакетами алкоголя. Деньги передавались прямо на лестничной площадке.
Но самого главного козыря Татьяна дождалась в понедельник. Утром она увидела, как к подъезду подъехала машина аварийной службы электросетей. Электрики долго ругались в щитовой на первом этаже, потом пошли по этажам.
Татьяна вышла на лестничную площадку, делая вид, что проверяет почту.
– Что случилось, ребята? – спросила она у молодого парня в спецовке.
– Да бардак у вас тут, – сплюнул тот. – Потери по дому дикие. Кто-то мимо счетчика подключился, причем мощно. Ищем вот. У вас в квартире все нормально?
– У меня да, счетчик новый. А вот в тридцать девятой, – Татьяна понизила голос, – там вроде никто не живет, но свет горит сутками. И обогреватели, кажется, работают, стены теплые.
Электрик нахмурился.
– Тридцать девятая? Сейчас глянем.
Он открыл щиток на этаже. Поковырялся отверткой, присвистнул.
– Ничего себе! Тут «жучок» стоит мастерский. Провод идет в обход счетчика тридцать девятой прямо на общедомовой кабель. То есть за свет в этой квартире платит весь подъезд по графе ОДН. Ловко!
– А кто ключи держит? – спросил старший мастер, подошедший снизу.
– Валентина Ивановна, из сорок первой, – громко сказала Татьяна. – Она старшая по подъезду.
Мастер позвонил в дверь Валентины Ивановны. Та открыла не сразу. Вышла заспанная, в халате, с недовольным видом.
– Чего звоните? Я сплю еще!
– Энергосбыт, проверка, – буркнул мастер. – Ключи от тридцать девятой дайте. Там хищение электроэнергии в особо крупных размерах. И жильцы, говорят, там есть, хотя квартира числится пустой.
Валентина Ивановна побледнела так, что стала похожа на свежепобеленную стену.
– Нет у меня ключей! – взвизгнула она. – Потеряла! И не живет там никто! Это наговор!
– А у меня видео есть, – спокойно сказала Татьяна, доставая телефон. – Вот, вчера вечером. Вы передаете ключи мужчине. Вот позавчера. Вы берете деньги. И слышно, как вы говорите про «двойной тариф».
Соседка затряслась мелкой дрожью.
– Ты... Ты следила за мной?! Подсудное дело! Личная жизнь!
– Личная жизнь, Валентина Ивановна, это когда вы у себя на кухне чай пьете. А когда вы незаконно сдаете чужую квартиру, устраиваете там притон, да еще и воруете электричество, за которое платим мы, пенсионеры и работяги, – это уже статья.
Шум на лестничной клетке привлек внимание. Открылась дверь Нины Сергеевны, вышел курильщик Иван Петрович, выглянула молодая мамочка с пятого этажа.
– Что тут за шум? – спросил Иван Петрович.
– А вот, любуйтесь, – электрик показал на «жучок» в щитке. – Ваша старшая по подъезду подключила соседнюю квартиру к общему кабелю. Вы за ее квартирантов каждый месяц из своего кармана платите. Судя по сечению провода, тысяч на пять-десять нагорает ежемесячно.
По толпе соседей прошел ропот. Деньги – это было святое. Можно простить сплетни, можно простить грубость, но воровство из собственного кармана простить нельзя.
– Как же так, Валя? – ахнула Нина Сергеевна. – Ты же говорила, ОДН высокий, потому что Татьяна компьютер не выключает и майнит там что-то... А это ты?
– Да это ошибка! – верещала Валентина Ивановна, отступая к своей двери. – Это провокация! Эта девка все подстроила! Она сама подключилась, чтобы меня подставить!
– А деньги за аренду тоже я брала? – Татьяна показала экран телефона соседям. На видео было четко видно лицо Валентины Ивановны и пачка купюр, перекочевывающая в ее карман. – И кстати, Нина Сергеевна, помните, вы жаловались на шум по ночам? Так вот, на этом видео – те самые «гости». Это их вы слышали. А Валентина Ивановна вам говорила, что это я вожу мужиков. Удобно, правда? Деньги в карман кладет она, а слава гулящей женщины достается мне.
Валентина Ивановна поняла, что это конец. Её власть, её авторитет, выстраиваемый годами на страхе и лицемерии, рушился прямо сейчас, на грязном кафеле лестничной клетки.
– Вы... Вы все пожалеете! – крикнула она и захлопнула дверь своей квартиры.
Но на этом история не закончилась. Электрики составили акт о хищении. Татьяна передала видеоматериалы участковому, который, увидев доказательства организации незаконной гостиницы и уклонения от налогов, вдруг стал очень заинтересованным и деятельным. Выяснилось, что настоящий владелец квартиры, племянник, даже не подозревал о бизнесе своей тетушки – она посылала ему раз в месяц пару тысяч «с квартплаты, которую удалось сэкономить», а остальное, весьма солидное, оставляла себе.
Собрание жильцов состоялось через три дня во дворе. Того самого двора, где еще недавно Валентина Ивановна царила на лавочке. На этот раз она не вышла. Сидела за зашторенными окнами.
– Предлагаю переизбрать старшую по подъезду, – взял слово Иван Петрович. – Хватит, натерпелись. И воровке не место в совете дома.
– Правильно! – поддержали бабки, те самые, что еще неделю назад кивали каждому слову Валентины. – Обманывала нас! А мы ей верили! На Таню наговаривала, а сама-то, сама!
– Танечка, ты уж прости нас, старых, – подошла к ней Нина Сергеевна, вытирая глаза платочком. – Бес попутал. Слушали её, рот разинув. Она ж так убедительно врала. А ты, оказывается, порядочная, работящая.
Татьяна стояла посреди двора и чувствовала не торжество, а огромное облегчение. Будто с плеч сняли бетонную плиту.
– Ничего, Нина Сергеевна. Главное, что разобрались.
После этого случая Валентина Ивановна притихла. Она почти перестала выходить из дома днем, выбиралась только ранним утром или поздно вечером, в магазин, опустив голову и надвинув платок на глаза. «Племянник» приехал через неделю, устроил грандиозный скандал, сменил замки и действительно сдал квартиру, но уже официально, приличной семейной паре с ребенком.
А Татьяна наконец-то сделала ремонт. И когда она заносила в подъезд новые обои, соседки на лавочке теперь говорили:
– Танюша, какая молодец! Сама все, своим трудом! И вкус у неё хороший, и хозяйка справная.
Она улыбалась и здоровалась. Она знала цену этим словам, но теперь знала и другое: правда, подкрепленная фактами, всегда сильнее любой, даже самой изощренной лжи. И еще она поняла, что нельзя молчать и терпеть. Иногда нужно просто взять камеру, включить свет и показать всем, кто на самом деле прячется в темноте.
В подъезде стало спокойнее. Суммы в квитанциях за электричество чудесным образом уменьшились почти вдвое. А на двери Валентины Ивановны кто-то (уж точно не Татьяна, она была выше этого) мелом написал одно короткое, но емкое слово: «Брехунья». И хотя надпись стерли уборщицы на следующее утро, в памяти соседей это клеймо осталось навсегда.
Если рассказ показался вам интересным, буду благодарна за подписку и лайк. Пишите в комментариях, случались ли у вас подобные войны с соседями.