Последние дни ноября в скалистых предгорьях — это время глубокого, почти осязаемого молчания.
Не то чтобы звуки вовсе пропадали — нет, лес никогда не бывает полностью безмолвен.
Треск обледеневшей ветки под тяжестью инея, далекий скрип стволов столетних кедров, переговаривающихся между собой на языке древесины, короткий, отрывистый стук дятла, ищущего под корой последних личинок, — все это наполняло воздух, но не нарушало тишину, а, скорее, подчеркивало ее, как мелкие стежки вышивают узор на грубом холсте. Это была тишина ожидания.
Тайга замирала, затягивалась первым, самым важным снегом — тяжелым, влажным, ложащимся не пушистым покрывалом, а плотной, укутывающей пеленой. Он не скрипел под ногой, а приминал, поглощал шаг, запечатывал землю до весны.
На кордоне, впрочем, было по-своему уютно. Небольшой, в три венца, сруб из лиственницы, пахнущий столетием смолы, дымом и сушеными травами.
Печь-«голландка», сложенная еще дедом Алексея, гудела ровной, басовитой песней, отбрасывая на стены прыгающие тени. Свет керосиновой лампы, теплый и живой, мягко ложился на потертый стол, заваленный картами, блокнотами с потрескавшимися кожаными обложками и простой деревянной посудой. На стене висели старый карабин, еще отеческий, и фотография в самодельной рамке: молодой Алексей с отцом, оба в егерских тулупах, на фоне этой же избы.
Больше в доме не было ни одного изображения человека — только лес за окном, который был и семьей, и работой, и всем миром.
Алексей Егоров, 59 лет, потомственный егерь, сидел на лавке и чинил уздечку. Руки, крупные, с узловатыми пальцами, темные от постоянного ветра и солнца, двигались с удивительной ловкостью и точностью. Он не спешил. Спешка в тайге — первый враг. Его лицо, изрезанное морщинами, как старая карта забытых троп, было спокойно. Глаза, серые и пронзительные, словно видевшие не только предметы, но и их суть, время от времени поднимались и смотрели в заиндевевшее окно, в кромешную темень. Он слушал. Слушал печь, слушал завывание ветра в трубе, слушал далекий, неуловимый для городского уха гул леса.
Его участок — скалистые предгорья, лабиринт распадков, каменистых осыпей и непролазных зарослей малинника и багульника. Связь здесь ловила только на двух вершинах: на Орлином Камне и на Старушечьем Сопеле.
Рация на кордоне часто молчала, захлебываясь шумами. Надежнее всего была та самая, старая лошадь по кличке Буян, стоявшая сейчас в теплом, пропахшем сеном и добротным потом деннике, пристроенном к избе. Буян был не просто транспортом. Он был партнером, единственным существом, с которым Алексей вел долгие, неторопливые разговоры вслух.
Алексей был человеком нелюдимым. Он доверял инстинктам больше, чем отчетам, шепоту листьев и поведению птиц — больше, чем бумагам из районной конторы. Его рутина, отлаженная десятилетиями, состояла из бесконечных обходов, борьбы с незаконными вырубками — мелкими, нахальными, словно парша на теле леса, — и учета поголовья. Не копытных, в основном, а хищников. Волки, рыси, медведи — вот истинные хозяева этих мест, барометр здоровья тайги. Он знал многие семьи, помнил вожаков, наблюдал за сменой поколений. Особенно волков.
Одну стаю, чей участок тянулся вдоль глухого распадка под названием Чертова Падь, он знал лет десять, а ее нынешнего вожака — старого, матерого зверя с характерной сединой на левом ухе и шрамом через холку — лет семь. Он называл его Серым. Не из сентиментальности, а для удобства в своих записях. Серый был умным, осторожным, почти неуловимым. Он водил стаю грамотно, избегал конфликтов с человеком, его следы на тропах были для Алексея таким же знаком порядка, как восход солнца.
На следующее утро Алексей собрался в дальний объезд, к подножью Старушечьего Сопела. Нужно было проверить несколько солонцов и посмотреть, не появились ли свежие следы рыси, о которой он слышал от редких законных охотников. Буян, чувствуя предстоящий путь, бодро фыркал, и пар от его дыхания смешивался с морозным туманом. Алексей тщательно упаковал в потрепанный вещмешок еду, термос с чаем, бинты и антисептик — для себя и, если придется, для зверя, — патроны и простейшие инструменты.
День выдался хмурым, небо нависало низко, свинцово-серое, предвещая тот самый первый серьезный снег. Лес одевался в предзимнюю торжественность. Ели, отяжелевшие от инея, стояли как застывшие великаны в ледяных доспехах. Березы, уже сбросившие листву, тонкими серебряными линиями прочерчивали белесый воздух. Под ногами у Буяна шуршал неглубокий, подмерзший наст. Было тихо. Слишком тихо. Даже кедровки, вечные суетливые сплетницы тайги, куда-то попрятались.
Алексей ехал, погруженный в свои мысли, но все его чувства были насторожены, как антенны. Он замечал все: где белка перепрыгнула с ветки на ветку, осыпав крошку снега, где прошелся рябчик, оставив аккуратные крестики следов. Инстинкт, тот самый, внутренний компас, начинал тихо, но настойчиво вибрировать. Что-то было не так.
И тогда он увидел их. На просеке, ведущей к солонцу. Следы. Не свежие, им было несколько часов. Но не это заставило его натянуть поводья и спешиться. Рядом со следами волка — а это был крупный, матерый зверь, судя по размеру отпечатка — на бурой прошлогодней траве и первом снегу алели пятна. Кровь. Не много, но они шли через равные промежутки, капля за каплей, создавая зловещий пунктир, уводящий вглубь леса, в сторону от всех натоптанных троп, в сторону глухой, заваленной буреломом чащи Чертова Лога.
Алексей замер, вглядываясь. Кровь была темной, почти черной. Ранение серьезное. И зверь не останавливался, не пытался зализать рану или отлежаться. Он упорно шел куда-то. Волк-одиночка? Нет, отпечаток был знаком. Сердце Алексея, обычно спокойное и ровное, дрогнуло. Он узнал этот след. Небольшая особенность в поставе передней левой лапы. Это был Серый.
Егерь не раздумывал. Он привязал Буяна к крепкой сосне, накрыл попоной, бросил под ноги охапку сена. «Жди, брат», — тихо сказал он и, взяв карабин и мешок, двинулся по кровавому следу.
Идти было тяжело. Тропинка, которую избрал волк, не была тропинкой вовсе. Это был хаос бурелома, цепких колючих ветвей малинника, скользких, покрытых мхом валунов. Камни, выступающие из земли, были похожи на спины спящих каменных чудовищ. Снег здесь почти не лежал, задерживаясь лишь в расщелинах и на склонах, обращенных к северу. Воздух был неподвижен и густ, пахнет прелой листвой, хвоей и чем-то металлическим — холодом и кровью.
Алексей шел, почти не глядя под ноги — его ноги сами помнили, как ставить ступню на скользкий камень, как обходить подозрительный, проваливающийся ковер из мха. Все его внимание было приковано к следу. Кровь появлялась все чаще. Раненый зверь сбивался с ритма, спотыкался. Алексей мысленно пытался представить рану. Пулевое? Крупного калибра? Но выстрела он не слышал. Во всем районе у законных охотников оружие было на слуху, каждый выстрел отзывался эхом в горах, и Алексей, с его наметанным ухом, мог отличить даже направление. Тишина вчерашнего дня была абсолютной. Значит, глушитель. Мысль была холодной и неприятной, как лезвие ножа под тулупом. Браконьеры с глушителями — это уже не просто добытчики, это системные, опасные люди.
И тут он его увидел. Впереди, в просвете между стволами двух сросшихся кедров, мелькнула серая тень. Волк стоял, прислонившись боком к дереву, тяжело дыша. Белый пар клубился из его раскрытой пасти. Алексей замер. Он был на расстоянии тридцати шагов. Идеальная дистанция для выстрела, если бы он был охотником. Но он был егерем. И перед ним был старый знакомый, вожак, который никогда не проявлял агрессии к человеку, который вел свою стаю мудро и осторожно.
Они смотрели друг на друга сквозь морозную дымку. Глаза волка, янтарно-желтые, полные невыразимой боли и усталости, встретились с серыми, внимательными глазами человека. В них не было ни страха, ни злобы. Было что-то иное. Напряженное ожидание. Осознание.
И тогда Серый, оттолкнувшись от дерева, медленно, очень медленно двинулся дальше в чащу. Он сделал несколько шагов, остановился, обернулся. Его взгляд был приглашением? Приказом? Мольбой? Алексей, забыв об осторожности, сделал шаг вперед. Волк снова двинулся. Так они и шли: раненый зверь и человек, ведомый странным, безмолвным договором, продиктованным самой тайгой. Это уже была не погоня и не выслеживание. Это было следование.
Чаща сгущалась. Они спускались в глубокий распадок, куда даже зимой солнце заглядывало лишь на пару часов. Здесь царил полумрак, и воздух был на несколько градусов холоднее. Малинник сменился непролазными зарослями багульника, иссиня-зеленого, одурманивающе пахнущего. Алексей, продираясь сквозь них, чувствовал, как холодная влага просачивается через рукавицы. Он уже не видел волка, только слышал его тяжелое, прерывистое дыхание и шелест тела, пробивающегося сквозь сухостой. Кровавый след стал ярче, обильнее.
Наконец, они вышли на небольшую, почти круглую поляну, зажатую между скальными выступами. В центре ее возвышался странный холм, поросший густым мхом, мелкой елочкой и кустами шиповника. Он выглядел неестественно правильным на фоне дикого хаоса леса. Серый, добравшись до подножья этого холма, вдруг остановился, посмотрел на Алексея, который замер на опушке, и… лег. Он просто рухнул на бок в редкий снег, выстилавший подножье. Его могучие бока судорожно вздымались.
Алексей, преодолевая последние метры, подошел ближе. Теперь он видел рану. Рваное, страшное отверстие в боку. Пуля, выпущенная из мощного оружия, нанесла чудовищные повреждения. Удивительно, как зверь еще мог идти. Волк лежал, не двигаясь, лишь его глаза следили за человеком. Алексей опустил карабин, достал из мешка бинты и флакон с перекисью. Он присел на корточки, медленно, чтобы не спугнуть.
— Терпи, старик, — прошептал он, и его голос, грубый от долгого молчания, прозвучал странно громко в лесной тишине.
Но когда он протянул руку, волк не зарычал. Он лишь слабо отвел морду, всем своим видом показывая, что помощь бесполезна. И его взгляд снова устремился к холму. Нет, не просто к холму. К его основанию, где среди мха и корней угадывалась неестественно ровная линия, похожая на край чего-то металлического, чего-то рукотворного.
Оставив зверя, Алексей подошел ближе. Он стал руками разгребать мох, отламывать тонкие ветки шиповника. Под зеленым покровом открылась ржавая, но все еще прочная стальная дверь, почти полностью вросшая в землю. Рядом с ней — расчищенная площадка. Совсем свежая. Следы грузовой резины, отпечатки мощных колес. На снегу — окурки, обрывки полиэтилена. И тишина. Та самая, гнетущая тишина, которая теперь обретала форму.
Старый советский склад. Алексей знал о них. В шестидесятые здесь прокладывали геологические выработки, искали полезные ископаемые, строили временные базы. Потом все забросили, и тайга начала медленно поглощать следы человека. Но этот след, похоже, кто-то откопал. И не для того, чтобы вспомнить историю.
Он оглянулся на Серого. Волк лежал неподвижно, глаза были закрыты. Он казался спящим, но грудь больше не поднималась. Последние силы, каждая капля крови были потрачены на этот путь. Он привел его. Привел туда, куда человек в обычной жизни никогда бы не пошел. Зачем? Месть? Нет, не похоже. Волки не мстят. Они защищают. Защищают свою стаю, свою территорию. Этот склад, эта активность людей в самом сердце их владений была угрозой. И старый вожак, умирая, сделал то, на что способны лишь единицы из мира людей и зверей — он нашел того, кто мог понять, и передал ему эстафету. Передал тайну.
Алексей почувствовал, как холодный комок подступает к горлу. Он снял шапку, постоял минуту в молчании перед телом старого волка. Это был не просто зверь. Это был хранитель, такой же, как он сам. И его маршрут окончился здесь.
Теперь настала очередь Алексея.
Он осторожно потянул на себя массивную ручку двери. Сначала она не поддавалась, но после сильного рывка со скрежетом отворилась внутрь. Пахнуло холодом, металлом, маслом и чем-то еще… сладковатым, неприятным запахом, который Алексей знал слишком хорошо — запах смерти, но не свежей, а законсервированной.
Включив мощный фонарь, он шагнул внутрь.
То, что он увидел, на мгновение лишило его дара речи. Его мозг, привыкший к просторам леса, к естественным формам и звукам, отказывался воспринимать это чудовищное, техногенное нутро горы.
Это был не просто заброшенный склад. Это был современный, пусть и кустарно обустроенный, логистический центр. Помещение, вырубленное в скале, было разделено на секции. Вдоль одной стены гудели, излучая холод, промышленные морозильные камеры, работавшие от мощного дизель-генератора, чей ровный стон был слышен из соседнего отсека. Белый свет светодиодных ламп холодным, бездушным сиянием выхватывал из мрака жуткие детали.
Алексей подошел к первой камере. Сквозь заиндевевшее стекло он увидел аккуратно развешенные, замороженные туши. Маленькие, изящные, с большими, словно испуганными глазами даже в смерти — кабарга. Краснокнижная кабарга, чья мускусная железа ценилась на вес золота. Их были десятки. В другой камере штабелями лежали медвежьи лапы, отпиленные по сустав, упакованные в отдельные полиэтиленовые пакеты. Трофейная, страшная «продукция».
От этого зрелища веяло таким глубоким, леденящим душу кощунством, что у Алексея похолодели руки. Это была не охота. Это был конвейер смерти, фабрика, перемалывающая саму суть тайги в сырье для чьего-то обогащения. Он отвернулся, чувствуя приступ тошноты.
В другом углу, на стеллажах, лежало оружие. Не старые карабины или «соколы», а современные винтовки с оптическими прицелами, приборы ночного видения, тепловизоры в заводских упаковках. Все это стоило целое состояние. И все это предназначалось для убийства здесь, в его лесу.
И тогда его взгляд упал на небольшой стол у дальней стены. На нем лежал толстый, в кожаной обложке журнал. Алексей подошел, открыл его. Это был журнал учета. Аккуратные столбцы: дата, вид «груза» (кодом: «К-1» — кабарга, «М-л» — медвежья лапа, «Ш-ца» — вероятно, шкуры), количество, пункт назначения (названия городов не было, только номера машин и время). И самое главное — графа «Принял». Подписи. Имена. Он узнал некоторые из них. Это были не имена приезжих браконьеров. Это были фамилии из районного центра. Чиновники из администрации, ответственные за лесное хозяйство и контроль за отстрелом. Один из них был его прямым начальником по бумагам.
Вот оно. Ледяная, неопровержимая истина, в которую он подсознательно верил годами. Вот почему его рапорты о незаконных выстрелах, о подозрительных следах техники годами оседали в архивах без ответа. Вот почему его предупреждения игнорировались. Он был неудобным сторожем у двери, за которой пировали те, кто должен был охранять этот дом. Синдикат. Не банда, а именно синдикат — сплетение бизнеса, коррупции и жестокости, опутавшее его родные горы стальными щупальцами.
В этот момент снаружи, приглушенно, через толщу земли и стали, донесся низкий, нарастающий гул. Визг шин по мерзлой земле. Затем — звук заглушенных двигателей, хлопанье дверей. Голоса. Браконьеры вернулись.
Сердце Алексея заколотилось, но разум оставался ледяным. Паника в этой ловушке означала гибель. Он один. Их, судя по голосам, минимум трое, а то и четверо. Вооруженные. Уверенные в своей безнаказанности. Он услышал, как они подходят ко входу, смеются, кто-то матерится, спотыкаясь о корень.
Его глаза метнулись по бункеру. Запасной выход. В таких складах он всегда был. Его отец, служивший здесь в те самые 60-е, рассказывал, что проектировали их с учетом быстрой эвакуации. Алексей бросился в дальний угол, туда, где располагался генератор. За его массивным корпусом, в тени, он нашел еще одну стальную дверь, гораздо уже входной. Она не была завалена. Ею пользовались.
Он бесшумно откинул тяжелую задвижку. Дверь со скрипом поддалась, открыв узкий, темный туннель, пахнущий сыростью и глиной. Последнее, что он увидел, обернувшись, был журнал на столе. Оставить его — значит оставить главное доказательство. Он рванулся назад, схватил толстую книгу, сунул ее под тулуп, на грудь, и кинулся обратно к выходу. В этот момент основная дверь на входе с грохотом начала открываться. Послышался голос:
— ...забрать последнюю партию и можно сворачиваться до весны. Холодина тут, черт...
Алексей нырнул в черноту туннеля, прикрыв за собой дверь. Он не стал ее фиксировать. Его задача была не воевать. Его задача была уйти. И донести.
Туннель был коротким, метров двадцать. Он вывел его на противоположный склон распадка, замаскированный выходом в зарослях густого, почти непроходимого стланика. Метель, которую предвещало небо, уже начиналась. Первые тяжелые хлопья снега кружились в воздухе, застилая глаза, смягчая контуры мира. Это был подарок судьбы. Снег заметет его следы.
Он выбрался из зарослей, огляделся. Спускались сумерки. Со стороны входа в склад доносились приглушенные голоса. Они еще не знали, что были здесь. Но они скоро обнаружат пропажу журнала. И тогда начнется охота. На него.
Алексей не пошел назад к Буяну. Это было бы первое, что проверят. Он выбрал другой путь, более долгий и сложный, ведущий через каменистые гребни, где снег не задерживался. Он шел, не чувствуя усталости, ведомый инстинктом и холодной яростью, которая медленно разгоралась в его груди там, где еще недавно было тихое, устоявшееся спокойствие. Он шел, прижимая к груди толстый, холодный том, полный имен и цифр, который теперь стал его щитом и его приговором одновременно.
«Маршрут окончен», — прошептал он, глядя на темнеющий лес, который с этой минуты перестал быть для него просто домом. Он стал полем боя. А он, Алексей Егоров, потомственный егерь, нелюдимый сторож, стал единственным солдатом на этом поле. И единственным свидетелем.
Буян встретил его на опушке в двух километрах от кордона. Умный конь, не дождавшись хозяина у сосны, сам нашел знакомую тропу и пошел домой, а почуяв знакомый запах, вернулся навстречу. Алексей, увидев в метели его темную, надежную фигуру, впервые за несколько часов почувствовал что-то похожее на облегчение. Он обнял коня за шею, прижался щекой к теплой, покрытой инеем шерсти.
— Молодец, брат, молодец, — прошептал он. — Теперь тихо. Очень тихо.
Они вернулись на кордон глубокой ночью. Метель разыгралась не на шутку, заваливая тропы и скрипя по крыше. В избе было холодно — печь потухла. Но Алексей не стал сразу ее растапливать. Дым в такую погоду мог выдать его возвращение раньше времени. Он зажег лампу, отогрел руки над слабым пламенем горелки примуса, сварил кружку крепкого чая.
Журнал лежал на столе, как икона или как обвинительный акт. Он его не открывал. Ему не нужно было. Имена и фамилии горели в его памяти, как раскаленные угли. Его первым порывом было выйти на связь. Доложить. В район, в область, хоть в Москву. Но рука, потянувшаяся к рации, замерла в воздухе. Его слушали. Он в этом был уверен. Его рация, его каналы — все это было под колпаком у тех, чьи подписи стояли в той злополучной книге. Первый же его выход в эфир стал бы сигналом. Они бы знали, что он знает. И они бы пришли. Сюда. Быстро и тихо, как пришли к тому старому волку.
Нет. Он должен был действовать один. Как зверь, загнанный в угол, но еще не пойманный. Как тот самый Серый, который предпочел вести врага к логову другого врага.
Он спрятал журнал. Не в доме. Дом был первым, что обыщут. Он вышел в метель, прошел за баню, к старому, полузасохшему кедру, в дупле которого когда-то хранились припасы на случай дальних походов. Завернув книгу в промасленную холстину и в полиэтилен, он засунул сверток глубоко в дупло, забил отверстие заранее заготовленной деревянной пробкой и замаскировал куском отставшей коры и снегом. Теперь доказательство было в безопасности.
На следующий день метель утихла, оставив после себя искрящийся, непорочный мир. Но эта чистота была обманчива. Алексей вел себя как обычно. Топил печь, кормил Буяна, делал вид, что чинит лыжи. Но его глаза постоянно следили за лесом, а уши ловили каждый звук. Он не делал объездов в сторону Чертова Лога. Он ходил на солонцы, проверял капканы на мелких хищников (все были пусты), вел обычные записи в полевом дневнике — о погоде, о замеченных следах зайца и лося. Все как всегда.
Но внутри него кипела работа. Он начал собирать доказательства. Не те, что лежали в дупле, а косвенные, которые не вызовут подозрений, если их найдут. Он стал чаще бывать на вершинах, где ловилась связь. С Орлиного Камня, под видом попытки поймать сигнал для отчета, он делал детальные фотографии местности в районе старого склада с помощью старенького, но исправного цифрового фотоаппарата. Крупных планов не было, только общие панорамы, но на них можно было разглядеть просеку, ведущую к тому распадку, и даже, если сильно приблизить, странную активность на фоне скал — темные точки, похожие на людей.
Он фиксировал все необычное. Следы грузовиков на удаленных от дорог лесных дорогах, там, где им быть не положено. Обрывки особой, крепкой упаковочной ленты у обочины, не похожей на ту, что используют местные. Он аккуратно упаковывал их в пакетики с датой и местом. Он вел второй, тайный дневник, записывая все, что видел и слышал, в зашифрованном виде — простым кодом, основанным на названиях растений и птиц, известном только ему.
Однажды, через неделю после событий в складе, он наткнулся на следы. Не браконьерские, а волчьи. Много следов. Стая. И они шли по кругу вокруг того самого распадка, где был склад, не заходя внутрь, но и не уходя далеко. Это было похоже на осаду. Или на наблюдение. Он вспомнил старую волчью семью Серого. Они знали. Они чувствовали потерю вожака и понимали, откуда исходит угроза. Эта мысль, дикая и необъяснимая, придала ему сил. Он был не один в этой войне. Тайга сама восстала против осквернителей.
Жизнь превратилась в напряженную, изнурительную игру. Каждый шорох за окном заставлял его вздрагивать. Каждый далекий гул мотора — хвататься за карабин. Он спал урывками, чутко, как зверь. Его лицо осунулось, глаза запали, но в них горел новый, жесткий огонь. Он почти перестал разговаривать даже с Буяном. Его мир сузился до задачи: выжить и передать собранное.
Он понимал, что ему нужен «курьер». Надежный человек, который сможет вывезти доказательства за пределы района, туда, где власть имен из журнала не распространяется. Но кого? Все знакомые егеря, лесники, даже редкие друзья-охотники — все они так или иначе были связаны с системой, которая могла быть заражена. Рисковать чужими жизнями он не мог. И доверять — тоже.
Решение пришло само, и оно было связано с Буяном. Коню нужны были новые подковы, да и припасы заканчивались. Раз в сезон он ездил в дальний поселок Заречье, в полусотне километров от кордона. Там жил старый кузнец, Игнат, человек угрюмый и нелюдимый, как и он сам, но с репутацией кристальной честности. Игнат презирал власти и жил своим трудом. И, что важно, у него была взрослая дочь, Ольга, которая работала учительницей в поселковой школе и иногда помогала отцу в кузнице. Алексей встречал ее пару раз — женщину лет тридцати пяти, с тихим, умным взглядом и руками, знающими цену труду. Она привозила отцу обед и всегда здоровалась с Алексеем без лишних слов, но с достоинством.
Поездка в Заречье была частью его обычной рутины. Она не должна была вызвать подозрений. Он мог попробовать передать что-то через них. Не все, конечно. Копии. Микрофотографии страниц журнала, сделанные через лупу на старый телефон, который он использовал только как фотоаппарат в зоне связи. Записи из тайного дневника, переписанные обычным почерком на чистые листы.
Это был риск. Но другого выхода не было.
Дорога в Заречье заняла целый день. Буян, подкованный наспех перед самым выходом, бодро шел по укатанной снежной дороге, петлявшей между холмами. Алексей ехал, кутаясь в тулуп, но внутри он был собран, как пружина. За его спиной, в тороках седла, среди обычных припасов лежали два свертка. В одном — настоящие подковы для перековки и список необходимого из магазина. В другом, зашитом в кусок овчины, — цифровая флеш-карта, несколько отпечатанных на принтере в райцентре (во время своего последнего визита месяцы назад) фотографий, и конверт с письмом.
Письмо было самым сложным. Он писал его ночами, сидя при тусклом свете лампы, подбирая слова, которые были бы и достаточно убедительны, и не слишком откровенны на случай перехвата. Он не называл имен, только факты: координаты, описание склада, характер «груза». Он просил передать этот пакет в областное управление природоохранной прокуратуры, минуя районные инстанции, и назвал имя одного старого знакомого своего отца, который, как он слышал, сейчас занимал там серьезный пост. Надежда была призрачной, но другой не было.
Поселок Заречье встретил его привычной сонной тишиной. Деревянные дома, занесенные снегом, дымки из труб, редкие протоптанные тропинки. Кузница Игната стояла на отшибе, у самой реки, и от нее всегда пахло углем и раскаленным металлом. Игнат, могучий, седой, с лицом, обожженным огнем, вышел на звон колокольчика, повешенного у ворот.
— Егоров, — хрипло бросил он. — Ждал. Лошадь-то хромает?
— Нет, Игнат, все в порядке. Подковы сменить пора да прогонку купить.
— Заводи.
Пока Игнат возился с Буяном в теплой мастерской, Алексей остался ждать у входа в жилую часть дома — чистую, аскетичную горницу с огромной печью. Он слышал, как на кухне кто-то двигает посуду. Вскоре появилась Ольга. Она несла два глиняных чайника.
— Алексей Николаевич, — кивнула она. — Прозябли с дороги. Чай согреет.
— Спасибо, Ольга Игнатьевна.
Они сидели за столом, пили горячий чай с травами и медом. Молчание было не неловким, а скорее естественным, общим для людей, не нуждающихся в пустых словах. Алексей наблюдал за ней. Спокойные, уверенные движения. Взгляд, лишенный суеты.
— У отца спину прихватило, — вдруг сказала Ольга, прерывая тишину. — В район на прошлой неделе ездил, к врачу. Говорит, там что-то неладно. Люди какие-то чужие в лесу рыщут, не местные. На дорогах новые машины, с номерами издалека.
Алексея насторожило. — В каком лесу?
— Да в том, что к вашим горам примыкает. По Свистунь-реке. Отец ходил за глиной для формовки, видел. Говорит, будто бы не просто охотятся. Как будто сторожат что-то. Он старый, может, показалось.
Но Алексей понял, что не показалось. Синдикат расширял зону контроля. Или искали его. Или и то, и другое.
— Игнат — человек внимательный, — осторожно сказал Алексей. — Ему редко что кажется.
Ольга посмотрела на него прямо. В ее глазах был не праздный интерес, а глубокая, взрослая серьезность.
— Он говорил, что вы, Алексей Николаевич, последний из настоящих сторожей в тех краях. Что если что и знаете, так только вы.
Это был момент. Риск или доверие? Инстинкт, который он всегда ставил выше логики, тихо подсказывал: можно. Он медленно вытащил из внутреннего кармана тулупа плоский, зашитый в кожу сверток.
— Ольга Игнатьевна, — его голос был тих, но тверд. — Я попрошу вас об одной услуге. Очень рискованной. Если откажетесь — я пойму и никогда не напомню.
Он положил сверток на стол между ними.
— Здесь информация. Очень опасная для некоторых больших людей здесь, в районе. Ее нужно передать в область, конкретному человеку. Лично в руки. Не по почте, не через курьеров. Если вы согласитесь… вам, возможно, придется уехать из Заречья на время. Игнату тоже. Это не шутки.
Ольга не потянулась за свертком. Она смотдела то на него, то на этот маленький, невзрачный пакет, который мог перевернуть жизни.
— Что там? — спросила она так же тихо.
— Доказательства. Что наш лес, наша тайга… ее продают по частям. И те, кто должен защищать, участвуют в этом.
— И вы один против всех?
— Пока что да.
Ольга помолчала, глядя в окно на заснеженную реку. Потом ее рука легла на сверток.
— Отец ваш, Николай Семенович, когда-то спас моего отца в тайге, вынес на себе с переломом. Игнат этого никогда не забывал. Говорил: «Егоровы — кремень». — Она взяла сверток, спрятала его в складках своей длинной юбки. — Я поеду. У меня в области подруга, мы учились вместе. Через нее попробую. Только… что вам будет? Они же догадаются.
— Я постараюсь, чтобы не догадались, пока это не сработает. А если догадаются… — он пожал плечами. — Я в лесу как дома.
В этот момент вернулся Игнат, вытирая руки о кожаную фартушину.
— Готов твой Буян. Копыта как новые. Что-то лица у вас серьезные, — бросил он, окидывая их испытующим взглядом.
— Алексей Николаевич делился тревогой о волках, — спокойно сказала Ольга. — Говорит, стая в его краях ведет себя странно.
— Волки зря не воют, — мрачно проворчал Игнат. — Чуют смуту. — Его взгляд задержался на дочери, потом на Алексее. В его старых, выцветших глазах мелькнуло понимание. Он ничего не спросил. Просто кивнул. — Береги себя, Егоров. Лес без сторожа — что дом без замка.
Алексей уехал из Заречья с чувством, что бросил в воду тяжелый камень. Теперь надо было ждать кругов. И готовиться к буре.
Дни, последовавшие за визитом в Заречье, были самыми напряженными. Каждую ночь Алексей ждал гостей. Он спал, положив карабин рядом, и разбрасывал по тропам к кордону простейшие, но эффективные сигнальные ловушки — натянутые лески с консервными банками. Он почти не появлялся в районе склада, но его тайные наблюдения стали еще активнее. Он заметил, что активность в том районе возросла. Машины приезжали чаще. Однажды он даже увидел, как группа из трех человек в камуфляже и с автоматами (не охотничьими ружьями, а именно автоматами) прочесывала опушку недалеко от его обычного маршрута. Они искали. Искали его? Или что-то еще?
И тут произошло нечто, что заставило даже его, видавшего виды таежника, замереть в изумлении.
Как-то раз, возвращаясь с дальней проверки фотоловушек (он расставил несколько и вдали от склада, для видимости), он услышал шум. Непривычный. Гул моторов, смешанный с... воем. Волчьим воем. Но не одиночным, а массовым, хором, полным ярости и угрозы. Звук доносился как раз со стороны Чертова Лога.
Алексей, забыв об осторожности, бросился на звук. Он поднялся на ближайшую скалу, откуда открывался вид на распадок. То, что он увидел в подзорную трубу, было сценой из древней легенды.
К старому складу подъехали два вездехода. Четверо людей, вооруженных, уже выгружали из бункера какие-то ящики, грузили их в машины. Они были сосредоточены на работе, чувствовали себя в полной безопасности. И они не заметили, как по краю поляны, в тени деревьев, начали появляться серые тени. Одна, другая, третья... Вся стая. Та самая, лишившаяся вожака. Их было около десяти. Они не нападали. Они просто выходили и встали, образуя полукольцо, отсекая браконьерам путь к лесу, оставляя открытой только дорогу вниз по крутому, заснеженному склону к бурной, не замерзшей до конца горной речушке.
Люди закончили погрузку и, наконец, увидели волков. Сначала был смех, потом недоумение. Один из них поднял ружье, но старший (Алексей узнал в нем одного из местных «авторитетов», связанного с администрацией) резко опустил ствол. Стрелять в стаю волков, которая стоит и не нападает? Это было бы безумием. Они могли разозлить их, спровоцировать атаку. И четыре ствола против десяти пар острых зубов в ближнем бою — шансы были не в пользу людей.
Браконьеры начали медленно, очень медленно отступать к вездеходам. Волки сделали шаг вперед. Их молчание было страшнее любого воя. Это была не охота. Это был акт устрашения, блокада, демонстрация силы. Стая, ведомая новым, молодым, но яростным вожаком, мстила за своего старого предводителя и защищала территорию.
Люди в панике бросились в кабины. Завели моторы. Но вместо того чтобы ехать по той дороге, по которой приехали (она проходила как раз мимо волчьего полукруга), водитель первого вездехода, обезумев от страха, рванул вниз по крутому склону, к реке, туда, где, как ему казалось, был свободный проход.
Это была роковая ошибка. Склон был не просто крутым. Он был коварным. Под тонким слоем снега скрывалась осыпь, крупные валуны и промоины. Вездеход, тяжело груженный, накренился, затем его задние колеса потеряли сцепление. Машина заскользила вниз, неуправляемо, сдирая снег и камни. Второй вездеход, пытаясь объехать, также попал в ту же ловушку. Они не перевернулись, но прочно засели, колеса буксовали в рыхлом грунте и снегу, упираясь в стволы поваленных деревьев.
Волки не приближались. Они стояли наверху, на краю склона, и смотрели. Молча. Холодно. Как судьи.
Браконьеры вылезли из машин. Они кричали, ругались, пытались подложить под колеса ветки, вытолкнуть технику. Все было бесполезно. Они были в ловушке. С одной стороны — непроходимая чаща и река с ледяной водой, с другой — крутой склон, наверху которого их ждала безмолвная волчья стража. А вокруг — глухая тайга, мороз и полное отсутствие связи.
Алексей наблюдал за этой сценой, и в его душе боролись противоречивые чувства: удовлетворение от справедливости происходящего и понимание, что теперь он должен действовать. Эти люди, даже в таком положении, были опасны. У них было оружие. И они могли попытаться отстреливаться, убить волков. Или, что более вероятно, рано или поздно им удастся вызвать помощь по какому-то спутниковому телефону, который у них наверняка был.
Он слез со скалы и бесшумно, как тень, двинулся прочь. У него был план. Он не мог вступить в прямой конфликт. Но он мог сделать так, чтобы конфликт разрешился в пользу закона. Или того, что им должно было быть.
У него был долгий путь до кордона. До Орлиного Камня, где ловилась связь. Он шел, не чувствуя усталости, подгоняемый адреналином. Он должен был успеть. Пока браконьеры не выбрались, пока волки не решились на атаку, пока не приехала их подмога.
Добравшись до кордона уже в глубоких сумерках, он не стал отдыхать. Он оседлал Буяна — лошадь была усталой, но послушной — и поскакал к Орлиному Камню. Это была бешеная, опасная скачка в темноте, по заснеженным тропам, где каждый камень мог стать причиной падения. Но Буян, словно чувствуя крайнюю важность, шел уверенно, почти не сбавляя шага.
На вершину они поднялись уже ночью. Небо очистилось, и звезды, холодные и яркие, будто бы освещали им путь. Алексей, задыхаясь, включил рацию. Но он подключил не обычный канал. Он подключил запасной, аварийный, прямой канал в областной центр мониторинга чрезвычайных ситуаций в лесах. Этот канал использовался редко, и его, по идее, не должны были прослушивать на районном уровне.
Когда в динамике раздался голос оператора, Алексей, стараясь говорить ровно и четко, передал сообщение. Он не представился. Он сказал, что является свидетелем того, как группа вооруженных людей, предположительно браконьеров, занимающихся незаконным отстрелом краснокнижных животных, попала в аварию в труднодоступном районе в распадке Чертова Лога. Что они заблокированы и, возможно, ранены. Что требуется срочная помощь спасателей и правоохранительных органов. Он дал точные координаты и отключился.
Он не сказал о складе. Не сказал о синдикате. Он дал только повод для законного вмешательства извне. Остальное должны были найти сами.
Спустившись с вершины, он вернулся на кордон и… стал ждать. Теперь он был как на иголках. Сделанный им звонок был маяком. Он мог привлечь и тех, кого хотел, и тех, от кого хотел скрыться. Но выбора не было.
Прошла ночь. Прошло утро. Тишина. Слишком тихая. Даже ветер стих. Алексей не выходил из избы, наблюдая за лесной дорогой через узкое окошко. Буян стоял в деннике, готовый к моменту, если нужно будет бежать.
И тогда, ближе к полудню, он услышал. Сначала далекий гул, потом — нарастающий рокот. Не один мотор. Несколько. С вертолетами.
Он вышел на крыльцо. Со стороны Чертова Лога, в небе, висела тяжелая спасательная «вертушка» с опознавательными знаками МЧС. А по дороге к кордону, поднимая клубы снежной пыли, мчался каратель из трех машин: УАЗик с мигалкой и два внедорожника.
Алексей стоял, опершись на притолоку, и ждал. Его лицо было бесстрастной маской.
Машины резко остановились перед избой. Из УАЗика вышли люди в форме районного отдела полиции и в гражданском, но с таким видом, который не оставлял сомнений в их принадлежности к силовым структурам. Из одного из внедорожников вышел его непосредственный начальник, Рудаков, полный, лысеющий мужчина в дорогой зимней куртке. Его лицо было багровым от гнева и, как показалось Алексею, страха.
— Егоров! Что ты наделал?! — закричал Рудаков, не дойдя нескольких шагов. — Какой-то звонок в область! Паника! Кого ты там набрехал про браконьеров?
Алексей медленно перевел на него взгляд.
— Я передал то, что видел, Владимир Петрович. Группа людей в бедственном положении. Моя обязанность — сообщать о ЧП в лесу.
— Твоя обязанность — согласовывать такие вещи со мной! — фыркнул Рудаков. — А теперь туда вся область лезет! И эти… волки, черт бы их побрал!
В этот момент из второго внедорожника вышел незнакомый человек в темном, строгом пальто и очках. Он подошел, и полицейские посторонились.
— Вы Алексей Николаевич Егоров? — спросил незнакомец. Голос был спокойным, но в нем чувствовалась сталь.
— Я.
— Меня зовут Семенов. Я из областной прокуратуры. По линии природоохранных дел. Ваш сигнал… стал последней каплей. Мы уже работали по информации, поступившей к нам ранее. Благодарю вас. Вы оказали неоценимую помощь.
Рудаков побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Семенов повернулся к нему:
— Владимир Петрович, вам лучше пройти со мной. У меня есть к вам вопросы. По поводу некоторых… складских помещений в вашем районе.
Все произошло очень быстро. Рудакова и еще двух человек из его свиты мягко, но настойчиво попросили проследовать в одну из машин. Остальные полицейские, уже под контролем людей Семенова, стали действовать профессионально: оцепили кордон, но не как объект задержания, а как место, требующее охраны.
Семенов остался с Алексеем.
— Мы их вытащили, ваших «пострадавших», — сказал он, глядя в сторону, откуда доносился гул вертолета. — Все живы, если это можно назвать жизнью после того, что мы нашли в том бункере. Они сдались почти без боя. Видимо, встреча с волками и перспектива ночевки в снегу под их взглядом… подействовала. — Он помолчал. — У нас есть журнал. Очень интересный журнал. И другие доказательства, которые вы подготовили. Молодец. Очень рисковали.
— А стая? — неожиданно для себя спросил Алексей.
— Волки? Как только прилетел вертолет и началась высадка людей, они ушли. Растаяли в лесу. Умные звери. Они свою работу сделали.
Алексей кивнул, глядя в сторону темного леса. Серый, старый вожак, мог быть спокоен. Его стая отомстила и защитила дом. А он, человек, сделал то, что должен был.
— Что теперь будет? — тихо спросил он.
— Теперь начнется большое расследование. Вам, Алексей Николаевич, скорее всего, придется на время покинуть кордон. Ваша жизнь здесь может быть под угрозой, пока не будут обезврежены все звенья этой цепи. У нас есть безопасное место. А потом… потом решим. Ваш опыт и знания незаменимы. Возможно, в области, в центральном управлении. Вам нужно учить других. Таких, как вы, осталось мало.
Алексей молчал. Уехать из леса? Поменять избу на городскую квартиру, тишину — на гул машин? Его сердце сжалось. Но он посмотрел на свой кордон, на лес, который стал полем боя, и понял: Семенов прав. Здесь, сейчас, он мишень. И его долг — выжить, чтобы продолжать охранять. Пусть и с другого поста.
— Хорошо, — просто сказал он. — Дайте мне час. Попрощаться с Буяном и собрать самое необходимое.
Прошло несколько месяцев. Зима отступила, уступив место хрупкой, звонкой весне. В тайге закапало с сосулек, зажурчали ручьи, и воздух наполнился влажным, терпким запахом пробуждающейся земли.
Алексей Егоров жил не в городе, как он боялся. Семенов, человек слова и дела, оказался мудрым. Он устроил Алексея на запасной, секретный кордон в другом, столь же глухом, но спокойном районе области, подальше от старой территории. Это была такая же изба, такой же лес, только горы были пониже, а связь — чуть получше. Здесь он временно исполнял обязанности егеря, пока шло следствие и суды. Дело было громким, всколыхнувшим всю область. Паутина начала распутываться с краев, захватывая все новых участников из районной и даже областной администрации. Журнал и доказательства, собранные Алексеем, стали основой обвинения.
Ольга Игнатьевна выполнила свою миссию блестяще. Передав пакет, она, по совету Алексея, уехала с отцом к родственникам в другой регион на время. Потом вернулась. И как-то раз, уже в начале весны, она приехала к нему на новый кордон. Не одна. С отцом, Игнатом, который хмуро осматривал новую кузницу (она, конечно, была куда скромнее старой), и… с маленьким сыном. Мальчику лет шести, звали его Мишей. Ольга, оказывается, была вдовой. Муж, геолог, погиб в экспедиции несколько лет назад.
Они привезли гостинцы, продукты, новые книги о природе для Миши. Мальчик, сначала стесняясь, с огромными глазами разглядывал егеря, его карабин, самого Буяна. А потом, когда Алексей молча протянул ему кусок сахара для коня, и Миша, затаив дыхание, накормил огромное, доброе животное, лед растаял.
Ольга осталась на несколько дней, чтобы помочь наладить быт на новом месте. Она оказалась удивительно созвучной ему по духу человеком. Тихая, сильная, понимающая ценность молчания и смысл труда. Она не лезла с расспросами, не пыталась развеселить. Она просто была рядом: стряпала на печке, штопала его поношенную одежду, а вечерами они сидели на крыльце, слушали, как оживает весенний лес, и говорили. О лесных приметах, о повадках зверей, о книгах. Алексей, к своему удивлению, обнаружил, что говорит больше, чем за последние десять лет.
Игнат, осмотрев все вокруг, одобрительно хмыкнул: «Место сильное. Река хорошая. Кузницу можно поставить получше». И принялся за работу, чиня все, что плохо лежало.
А однажды вечером, когда Миша уснул у печки, обняв деревянную игрушку-медвежонка, которого Алексей небрежно вырезал ему из кедра, Ольга сказала, глядя на огонь в печи:
— Отец говорит, ему в Заречье теперь не по себе. Слишком много воспоминаний, да и люди после всей этой истории смотрят косо — кто с опаской, кто с любопытством. Он хочет перебраться. Поближе к лесу. Говорит, кузнечное дело и тут нужно. — Она помолчала. — А Мише… ему нужен мужской пример. Не только деда.
Алексей посмотрел на нее. В глазах у него не было прежней ледяной стены. Была усталость, мудрость и тихая, осторожная надежда.
— А вам? — тихо спросил он.
— Мне… — она улыбнулась, и это преобразило ее строгое, красивое лицо. — Мне кажется, я устала от одиночества. И мне нравится слушать, как шумит кедр за окном. И как фыркает Буян.
Они не говорили больше ничего. Не нужно было.
Летом, когда следствие было в самом разгаре, а лес на новом месте расцвел буйной зеленью, произошло еще одно событие. Приехал Семенов. Он привез документы. Предложение о постоянной должности старшего инспектора-консультанта в областном центре, с выездами на места, с обучением молодых егерей. Почетно, денежно, безопасно.
Алексей взял бумаги, долго смотрел на них, потом положил на стол.
— Иван Васильевич, — сказал он (они уже были на «вы»). — Я благодарен. Но… моя тайга здесь. Я не смогу в кабинете. Да и… — он взглянул на Ольгу, которая вытирала посуду у рукомойника, и на Мишу, возившегося с щенком, подаренным им на день рождения. — Здесь у меня теперь обязанности. Семейные.
Семенов посмотрел на него, на женщину, на ребенка, на ухоженный, цветущий кордон с новыми постройками — кузницей Игната уже вовсю дымила — и улыбнулся.
— Понимаю. Тогда вот другой вариант. Мы оставляем вас здесь. Но не временно, а на постоянной основе. Этот кордон будет укреплен, вы получите статус инструкторской базы. К вам будут приезжать на стажировку, учиться читать следы, понимать лес. А вы будете их учить. И Ольга Игнатьевна, если согласится, сможет вести документацию, помогать. Мы оформим все официально. И охрана здесь будет — тихая, ненавязчивая, но надежная.
Это было то, что нужно. Алексей кивнул.
— Это я могу.
Провожая Семенова до машины, Алексей спросил:
— А там, на старом участке… что с волками?
— Стая жива, — ответил Семенов. — Новый вожак, молодой, но умный. Склад, конечно, ликвидировали, все вывезли. Место запечатали. Лес постепенно заживает. Как и вы, Алексей Николаевич.
Когда машина уехала, Алексей вышел на крыльцо. Вечер был теплым и звонким от птичьих голосов. Ольга прислонилась к притолоке рядом. Миша бегал по поляне, пытаясь поймать стрекозу. Игнат из кузницы доносилось ровное, деловое постукивание молота.
Он посмотрел на лес, который снова стал домом. Не полем боя, а домом. Полным жизни, шорохов, тайн и надежд. Он прошел тяжелый маршрут, полный крови, предательства и льда. Но он вышел из него не сломленным, а обновленным. И нашел то, о чем даже не подозревал, что искал: тишину, которая больше не была одинокой, и будущее, которое было не только у леса, но и у него самого.
«Маршрут начался», — подумал он, и легкая, почти неуловимая улыбка тронула его суровые губы. Он обнял за плечи Ольгу, и они стояли так, слушая, как их новый, общий мир дышит вокруг них полной грудью, готовый к новому дню, к новой истории. История старого волка и одинокого егеря закончилась. Начиналась история семьи хранителей.
Прошло еще пять лет. На кордон, который теперь официально назывался «Учебно-методическая база «Кедровый страж», приехала группа молодых егерей. Они с восторгом и легким трепетом слушали седого, но все еще прямого и крепкого Алексея Николаевича, который показывал им, как по сломанной ветке определить возраст следа, как отличить рысий след от собачьего.
На крыльце избы, теперь пристроенной и расширенной, сидела женщина с теплым, спокойным лицом — Ольга. Она проверяла тетради по дендрологии у одного из курсантов. Рядом, на коленях, устроилась маленькая девочка лет четырех, с двумя темными косичками, увлеченно рисовавшая в альбоме какого-то фантастического зверя, похожего одновременно на лошадь и на волка.
Из кузницы, где теперь работал молодой помощник, доносился звонкий смех Миши, уже подростка, который осваивал ремесло под чутким руководством деда Игната. Буян, почтенный, но бодрый, щипал траву на загонке, и к нему часто подходили курсанты, чтобы угостить яблоком или просто погладить.
Вечером, после ужина, когда ученики разошлись по гостевому дому, Алексей вышел на привычное место на опушке. К нему подошла Ольга, взяла под руку.
— Смотри, — тихо сказал он, указывая на противоположный склон распадка.
Там, на фоне багряного закатного неба, четко вырисовывалась силуэтная группа. Несколько крупных, горделивых фигур. Волчья стая. Они стояли неподвижно, смотрели в сторону кордона. Потом передний, самый крупный зверь, медленно поднял голову и издал протяжный, низкий вой. Не угрожающий. Скорее, полный достоинства и силы. Это был салют. Салют хранителю, который выстоял. Салют семье, которая продолжила его дело.
Алексей поднял руку в беззвучном приветствии. Он знал, что среди тех теней нет старого Серого. Но дух его, дух мудрого вожака, который пожертвовал собой, чтобы сохранить свой мир, витал здесь, в каждом шелесте листьев, в каждом отблеске заката на скалах. И будет витать всегда, пока есть те, кто готов слушать и понимать безмолвный, но такой ясный язык леса.
Путь волка и путь человека сошлись в одной точке, чтобы расчистить дорогу для новой жизни. И теперь они шли вперед уже вместе — люди и тайга, хранители и их великий, вечный дом.