Искусство для меня — это, прежде всего, музыка и, в меньшей степени, кино. Другие его грани — живопись или поэзия — часто оказываются на периферии моего внимания. Но иногда стихотворение или визуальный образ задерживается в сознании и не отпускает. Так произошло с работами Майлза Кливленда Гудвина. Его творчество относят к «южной готике»: оно пропитано сельской жизнью, природой и культурной самобытностью американского Юга, где реализм причудливо сочетается с фантастическими элементами. Многие работы Гудвина строятся на внешней экспрессии и близки к хоррору. Но есть и другие — их мрак не столь очевиден и потому обладает более глубоким эмоциональным воздействием.
Первая картина — «Ночь и день». На ветке расположились крупный ворон и белый кот. Кот опустил голову на спину птицы, и в этой близости есть что-то неестественное, тревожное. В образе кота читается апатия: голова повернута назад, отрешённый взгляд направлен в пустоту. Но тревогу вызывает не только необычная пара. Посмотрите внимательно: какое время суток запечатлел художник? Казалось бы, луна указывает на ночь. Но всё пространство неестественно выбелено, а сам диск светила словно впечатан в тучи. Но тучи ли это? Небо выглядит слишком плоским, а при ближайшем рассмотрении и вовсе оказывается имитацией пространства: тень от кошачьего хвоста ложится прямо на «тучи», окончательно обнажая декорацию. Вся сцена дышит предельной усталостью и отчуждением. «Ночь» бледнеет, она уже не гнетёт своим мраком. Белый кот не противостоит ворону, этому привычному символу смерти. Перед нами странное спокойствие, граничащее с безразличием. Это не умиротворение обжитого, уютного дома. Это покой, что возникает, когда ты молча стоишь среди руин, не чувствуя боли, но и не чувствуя ничего другого.
Название картины Night Mare («Ночная кобыла») созвучно nightmare («ночной кошмар»). Полотно и в самом деле создаёт атмосферу тяжёлого сна. В центре белая кобыла. Своим прыжком она стремится преодолеть тёмное, глухое пространство. Но эта горизонтальная динамика перечёркивается острыми вертикальными линиями ветвей. Они словно пронзают, фиксируют животное. Если первая картина пропитана усталостью и смирением, то здесь мы видим обреченный порыв.
Третья — «Женщина на берегу». В центре композиции берег моря. Но мы не видим привычных золотистых тонов. Песок бледный, цвета старых костей. Внизу — тень женщины. Ещё шаг, и она исчезнет — за рамкой холста и, возможно, за гранью существования. Наверху чайка. Она летит над гладью иссиня-черной воды и кисть ловит последний взмах её крыла. Чайка – отражение тени; это душа, что взмывает вверх.
Представленные работы имеют общие черты: умеренная детализация, приглушенная цветовая палитра и вязкая, почти осязаемая плотность письма. Художник искажает обыденность, и сквозь нее проступают тяжелые, мрачные состояния души, где нет места ни отчаянию, ни надежде. Эти картины – свидетельство хрупкости бытия на его последнем рубеже.