Ей казалось, что судьба обязательно должна приготовить для неё что-то большее, чем пьяный отец, вечно уставшая мать и захолустное село, где даже мечты выглядели выцветшими и пыльными. Лиза верила в это с самого детства, несмотря на всё, что твердили вокруг. Но в тот вечер, вытирая барную стойку, она впервые усомнилась. Слова отца её любимого человека, Сергея, звучали в памяти снова и снова, будто раскалённым клеймом: «Ты что себе возомнила? Поломойка никогда не породнится с моим сыном. У Сергея уже есть достойная невеста, и это не ты».
Каждое слово было смертным приговором для её надежд. Этим жёстким, отчеканенным фразам вторил в мыслях усталый, смирившийся голос матери: «Всяк сверчок знай свой шесток». Эту поговорку Лиза слышала бессчётное количество раз с малых лет. И с тех же самых пор она инстинктивно сопротивлялась её смыслу, уверенная, что её собственная жизнь сложится иначе, ярче. Теперь же, глядя на своё отражение в тёмном окне бара, она с горечью понимала, что судьба, сделав виток, вернула её на самое начало. Молодая девушка с каштановыми волосами, собранными в тугой, небрежный пучок, с тенями под глазами от постоянного недосыпа — вот и весь её портрет. Никакого намёка на обещанную необычность.
«Может, бросить всё это? — размышляла она, механически двигая тряпкой по столешнице. — Вернуться в деревню, выйти замуж за первого встречного, такого же пропойцу, как отец, и рожать каждый год? Возможно, этот самый «шесток» и есть моя единственная настоящая доля. Зачем пытаться прыгнуть выше?»
Ей открывалась безрадостная перспектива: бедность, полное одиночество, чувство безысходности. Лучше уж не высовываться, не надеяться, чтобы потом не получать болезненных ударов по самолюбию. Она уже хорошо знала, как это больно.
Что оставалось делать? Смириться. Такая уж ей выпала жизнь, такая судьба. От неё, казалось, не было никакого выхода. Лиза перевела взгляд с улицы за окном на своё бледное отражение в стекле. Ничего интересного. Обычные черты, которые могли бы быть даже миловидными, если бы не следы изнуряющей усталости, лежавшие глубокими тенями. Если бы эти густые волосы были уложены с какой-нибудь заботой о себе, а не просто стянуты, чтобы не мешались во время работы. Но кому это могло быть нужно? Она даже косметикой никогда не пользовалась — зачем привлекать к себе лишнее внимание, которое всё равно ни к чему хорошему не приведёт. Как ни накрасься, внутри останешься той же самой простой деревенской девчонкой, в которой нет абсолютно ничего примечательного. Кроме разве что имени.
Имя… Отцу в свое время пришла в голову такая причуда — назвать дочь Элизабет. В их округе это вызывало не интерес, а скорее насмешливые ухмылки. «Элизабет Степановна, — передразнивала она сама себя мысленно. — Звучит-то как красиво, прямо как у какой-нибудь королевы».
— Ты бы радовалась, — говаривал иногда отец, уже изрядно выпивший. — Вон кругом все Машки да Наташки. А ты, Элизабет, особенная. И судьба у тебя будет не простая, потому что от имени многое зависит. Запомни это.
Мать в ответ лишь злилась и ругалась:
— Тебя бы, дурака, твои родители как-нибудь покрасивше назвали, чтобы ты хоть не королём, а человеком приличным был. Чтобы пил-то не каждый день, а хоть через сутки! А ты девке голову морочишь, курам на смех. Назвали бы уж Лизаветой, как люди. Какая ты, к лешему, Элизабет? Лиза она и есть. Лизка.
Обращалась она уже к дочери:
— Ты паспорт получать пойдёшь, так скажи, чтобы тебя по-нормальному записали, Елизаветой. Нечего людей смешить. Всё равно Лизкой до старости проживёшь, и внуки бабой Лизой звать будут, а не какой-нибудь заморской.
Лиза, если честно, так и думала поступить — прийти в паспортный стол и попросить написать другое, более привычное имя. Но когда настал тот день, и она стояла перед окошком, у неё не хватило духу. Стало жалко своего имени, к которому она всё-таки привыкла за годы. Да и отцовские слова вспомнились, его пьяный, но горячий шёпот о необычной судьбе. А вдруг это правда? Вдруг необычное имя и правда может как-то изменить жизненный путь? Потому что жить так, как приходилось Лизе, было уже совершенно невыносимо.
Родилась и выросла она в селе, где многие жили небогато, но её собственная семья выделялась даже на этом фоне. И причина была, увы, очевидна — отец пил. Работал он трактористом и получал, в общем-то, не так уж и мало по местным меркам, но большая часть его зарплаты уходила на выпивку. То, что оставалось, едва хватало на самую простую, скудную еду. Мать, Надежда, почти всё время либо была беременной, либо нянчила очередного младенца, поэтому о постоянной работе не могло быть и речи. Хорошо ещё, что хватало сил на домашние хлопоты, огород и немногочисленную живность.
Впрочем, кое-что необычное в Лизе было заметно уже тогда. Девочка оказалась очень способной и схватывала всё на лету, учась в школе едва ли не лучше всех. Она твёрдо понимала, что только образование может стать для неё спасательным кругом, единственным шансом вырваться из нищеты и беспросветности. Иначе её ждала судьба родителей. Такого будущего Лиза для себя не хотела категорически. Она решила во что бы то ни стало выучиться, стать образованным, уважаемым человеком. Только так можно было не только самой зажить достойно, но и помочь родным выбраться из вечной нужды.
Девушка часто позволяла себе мечтать о будущем, хотя мало кто верил в её успех. Мать упорно твердила про сверчков и шесток. Лиза же решила — обязательно поступит в институт в соседнем, небольшом городке. Найдёт хорошую работу, и тогда все, кто сейчас сомневается, увидят, как ошибались. Чем ещё унять постоянное чувство голода и пустоты, как не сладкими грёзами о том, как она поможет своей семье, накормит, оденет всех, сделает их жизнь светлее и теплее.
Если другие в неё не верили — это было их дело. Главное, что она сама верила в свою мечту и упорно шла к ней. Родители, однако, отпускать её не хотели. Когда Лиза получила аттестат, мать, Надежда, начала осторожно намекать, что неплохо бы устроиться на местную ферму.
— Там и зарплата постоянная, и домой всегда что-нибудь прихватить можно, — рассуждала она. — Молока отдоить, комбикорма для кур. Нам всем полегче бы жилось. А ты чего хочешь? Как Фелька, свистнуть неизвестно куда и забыть про родных?
Фелька, старший брат Лизы Феликс — ещё одна жертва отцовской фантазии на тему имён — несколько лет назад, отслужив в армии, уехал из села и, судя по всему, больше о семье не вспоминал.
— Нет, мам, я точно не забуду, — уверяла Лиза. — Даже не думай об этом. Я и писать, и приезжать буду, и деньги присылать стану, как только начну зарабатывать. А когда работать пойду по-настоящему, тогда вообще всё наладится. Дом отремонтируем, воду нормальную проведём, все долги отдадим. А что здесь хорошего? Чего мне тут ждать?
— Смотри, как бы и там не стало ещё хуже, — вздыхала мать. — Знаешь, говорят же, где родился, там и пригодился.
— Мам, об этом можешь вообще не переживать, — твёрдо говорила Лиза. — Поверь мне, пожалуйста. Я вас никогда не забуду и обязательно помогу. Обещаю.
Почему-то в её светлую голову не пришла самая простая и важная мысль: на что же она будет жить в городе? Мало того, что нужно было платить за учёбу, так ещё и за общежитие, за питание, за какую-никакую одежду. Из дома она уехала практически в том, что было на ней. Но Лиза была настолько счастлива от того, что вырвалась, что отогнала все тревожные мысли. Ей казалось, новая жизнь началась и всё как-то само устроится.
С материальной стороной вопроса пришлось столкнуться почти сразу. Поступить на бюджетное отделение института ей удалось без особого труда — она была медалисткой. А вот на что существовать — это и стало главной проблемой. Ответ, казалось, лежал на поверхности: нужно было срочно найти хоть какую-то подработку.
Работа нашлась довольно быстро. Лариса, хозяйка небольшого кафе неподалёку от института, как-то раз предложила Лизе помыть после закрытия посуду и прибраться в зале. Девушка справилась на совесть, и Лариса, заплатив ей немного, дала ещё с собой пару лоточков с салатами, которые не успели распродать за день.
— Молодец, всё хорошо сделала, — похвалила она. — Я, знаешь, часто студентов приглашаю на такие разовые работы, так после них самой переделывать приходится — народ нынче не очень рукастый. Так что если будет нужно, приходи ко мне по вечерам. Плата, конечно, небогатая, но и работы тут немного, места-то всего ничего. И подкормиться всегда можно, не думай, что это объедки какие. Просто иногда лишнего наготовим — сегодня ещё съедобно, а завтра уже выкидывать придётся.
Так Лизе удалось решить вопрос с едой и получить хоть какие-то деньги. Вскоре Лариса и вовсе взяла её на постоянную работу на полставки. Жить стало чуть легче, хотя свободного времени почти не осталось. Днём — учёба, вечером — посуда и уборка, ночью — чтение учебников и выполнение заданий. Потом грянул новый удар: комендант общежития объявила, что плата за проживание повышается вдвое, а к неплательщикам будут применяться жёсткие меры.
Студенты возмущались, но тихо, в своих комнатах:
— С ума посходили, что ли? За что тут платить? Тут бы нам доплачивать за экстремальные условия! Воды нет, штукатурка сыплется, потолок вот-вот на голову рухнет. Про мебель я вообще молчу — она древнее нас самих. Дерут, как с заграничных туристов!
Но коменданту все эти разговоры были безразличны. Её ответ был один и тот же: не нравится — можете освобождать жилплощадь, мы вас не держим.
Если для кого-то повышение платы стало досадной неприятностью, то для Лизы это была настоящая катастрофа. Просить помощи у родителей она не могла. Оставался один выход — искать вторую работу. За советом она снова обратилась к Ларисе, которая не отказала в помощи.
— Ну, куда тут устроиться? — размышляла та вслух. — Есть у меня знакомый, держит бар на соседней улице. У него вечно с уборкой и прочими делами проблема. Я спрошу. Ты девушка проверенная, работящая, может, и возьмёт.
Продолжение: