Сто двадцать букетов.
Я посчитала однажды — в бессонницу, когда цифры казались единственным, за что можно держаться. Десять лет по двенадцать месяцев. Кремовые розы, семь штук, доставка на Северное кладбище. Участок сорок три, ряд восьмой. Надпись на карточке — никогда. Просто цветы. Просто молчание.
Пост Насти я увидела утром, за кофе. Она выложила фотографию маминой могилы — свежие розы на граните, мои розы, — и написала:
«Десять лет кто-то приносит маме цветы. Каждый месяц. Мы не знаем кто. Папа думал — бывший поклонник, мама была красивая. Я думаю — настоящая любовь. Та, которая не требует ничего взамен. Спасибо вам, кто бы вы ни были. Мама вас помнит. И мы — тоже».
Три тысячи лайков. Сотни комментариев: «Романтика!», «Вечная любовь!», «Плачу!».
Телефон выскользнул из пальцев.
Олег заглянул с кухни.
— Что там?
— Ничего.
Он не поверил, но не стал спрашивать. За восемнадцать лет он научился определять, когда мои «ничего» означают «не сейчас».
Я подняла телефон. Перечитала пост. Потом ещё раз — медленнее, вслушиваясь в каждое слово, будто от них зависело что-то важное.
«Настоящая любовь».
«Не требует ничего взамен».
Горло сжалось.
Если бы Настя знала. Если бы эти три тысячи человек знали, что их «романтика» — это женщина, которая сбила её мать. Что «вечная любовь» — это вина, которая не отпускает десятую весну подряд. Что «поклонник» — просто трусиха, у которой не хватает духу признаться.
Я отложила телефон и пошла к шкафу.
В коробке из-под обуви лежали квитанции. Все сто двадцать — или сколько их там накопилось, я давно сбилась. Служба доставки «Флора-Экспресс», заказ номер такой-то, состав: роза кремовая, семь штук, адрес получателя. Тонкие бумажки, похожие на чеки из супермаркета. Доказательства моего ритуала.
Я перебирала их иногда. Не знаю зачем. Может, чтобы убедиться — я делала хоть что-то. Пусть бессмысленное, пусть трусливое, но что-то.
Олег появился в дверях.
— Тот пост?
Я кивнула.
— Про цветы?
Снова кивнула.
Он помолчал. Потом сел рядом на кровать, взял мою руку. Его ладонь — большая, тёплая, с мозолью от руля — накрыла мои пальцы.
— Ты не обязана это читать.
— Я знаю.
— И ты не обязана отвечать.
— Я знаю.
— Вера.
Он произнёс моё имя так, как произносил все эти годы: без упрёка, без жалости. Просто констатация: я здесь, ты здесь, мы справимся.
— Она думает, это любовь, — сказала я. — Её мать получала цветы от человека, который её любил. Красивая история. Утешает.
— И?
— И это неправда.
Олег потёр переносицу — его жест усталости.
— Правда в том, что её мать мертва. Это не изменится — ни от твоих цветов, ни от твоего признания.
Я хотела возразить. Хотела сказать: но они живут в иллюзии. Но она строит образ матери на лжи. Но каждый раз, когда читаю её посты, меня тошнит от стыда.
Но я промолчала.
Потому что он был прав. И потому что я устала спорить с его правотой.
***
Тот мартовский вечер я помню фрагментами.
Дождь — мелкий, противный, из тех, что не льёт, а висит в воздухе. Дворники скрипели по стеклу. Радио бормотало что-то про пробки. Зелёный свет.
Я поехала.
А потом — фигура. Тёмное пальто, вскинутые руки. Лицо — белое пятно в свете фар. Тормоз. Визг. Удар.
И тишина.
Такая тишина, какой не бывает в городе. Будто мир выключили.
Я сидела за рулём и не могла пошевелиться. Руки вросли в руль, пальцы онемели. Перед капотом — ничего. Пустота, дождь, мокрый асфальт.
Потом кто-то закричал.
Остальное — как во сне. Скорая, красно-синие огни, люди в форме. Чьи-то вопросы. Мои ответы — механические, чужие. Да, это я. Да, ехала на зелёный. Нет, не видела. Да, затормозила. Нет, не успела.
Женщину звали Марина Сергеевна Воронова. Тридцать шесть лет. Не замужем, дочь восемнадцати лет. Переходила на красный. Камеры зафиксировали.
Суд длился три месяца.
Я помню зал — душный, с высокими потолками и запахом пыли. Помню адвоката — молодой парень, нервничал больше меня. Помню судью — женщина моего возраста, смотрела поверх очков.
Помню девочку в первом ряду.
Насте тогда было восемнадцать. Тонкая, с тёмными волосами до плеч — как у матери на фотографии в деле. Она смотрела на меня так, будто пыталась понять: как ты можешь сидеть здесь и дышать, когда моей мамы больше нет?
Я не могла ей ответить. Я сама не понимала.
Приговор — оправдание. Полностью. Не было состава преступления. Потерпевшая нарушила правила дорожного движения. Водитель не имела возможности предотвратить наезд. Дело закрыто.
Адвокат жал мне руку.
— Поздравляю. Вы свободны.
Я кивнула. Вышла на улицу. Май, тепло, люди в футболках.
И поняла, что внутри — пусто. Как выскобленная тыква. Ни облегчения, ни радости. Только гулкая пустота там, где должно было что-то быть.
Олег ждал у машины.
— Ну?
— Оправдали.
Он обнял меня. Крепко, как обнимают тонущего. Я стояла в его руках и думала: почему я ничего не чувствую? Почему мне не легче?
— Поехали домой, — сказал он.
Дома я легла на кровать и пролежала до вечера. Потом — всю ночь. Потом — три дня. Олег приносил еду, которую я не ела. Воду, которую едва пила. Слова, которые не слышала.
На четвёртый день он сел рядом.
— Вера. Ты не виновата.
— Суд так сказал.
— И я так говорю.
— Но она мертва.
— Да.
— Из-за меня.
— Из-за светофора. Из-за дождя. Из-за того, что она торопилась. Не из-за тебя.
Я повернулась к стене.
— Если бы я ехала медленнее. Если бы раньше затормозила. Если бы...
— Если бы у бабушки были колёса, — перебил Олег. — Вера. Послушай. Ты не выбирала это. Ты не хотела. Ты ехала на зелёный свет, по правилам, и какая-то женщина выскочила на дорогу. Это трагедия. Но это не твоя вина.
Я молчала.
Он вздохнул.
— Ладно. Не сегодня. Но когда-нибудь ты это поймёшь.
Он ошибся.
Прошло десять лет. Я так и не поняла.
***
На кладбище я пришла в ноябре.
Полгода после суда. Листья под ногами — жёлтые, мокрые, скользкие. Вороны кричали в голых ветвях. Я шла между рядами и читала имена на плитах, пока не нашла нужное.
«Воронова Марина Сергеевна. 1980–2016. Помним. Любим. Скорбим».
Фотография в овальной рамке. То самое лицо — круглое, с ямочками на щеках. Улыбается. Живое лицо на мёртвом камне.
Я стояла и смотрела.
Руки дрожали. Дышала ртом — иначе не получалось, грудь сдавило. Хотелось сказать что-то, но что говорят человеку, которого ты... которого из-за тебя...
Я не смогла закончить мысль.
Просто стояла. Смотрела на фотографию. Пыталась вспомнить тот момент — видела ли я её лицо перед ударом? Успела ли что-то понять?
Не помнила. Всё стёрлось, осталось только белое пятно в свете фар.
Рядом с оградой лежали цветы. Хризантемы, уже пожухлые. Наверное, кто-то из родственников приходил.
Я ушла.
Дома открыла ноутбук. Нашла её страницу в соцсетях — аккаунт не удалили, превратился в мемориал. Последний пост — за день до аварии. Фотография: Марина на фоне куста роз. Кремовых, с чуть загнутыми лепестками.
«Мои любимые. Весна скоро!»
Под постом — сотни комментариев с соболезнованиями. Свечки, сердечки, слова про ангела и небеса.
Я листала её страницу до утра. Узнала, что она работала бухгалтером. Что любила кошек, «Гарри Поттера» и сериал про врачей. Что дочь называла Настюшей. Что мечтала съездить в Италию, но всё откладывала.
Что она была живым человеком. Не просто фигурой в тёмном пальто, не белым пятном в свете фар. Человеком с мечтами, привычками, любимыми цветами.
А я её убила.
Да. Я знаю, что юридически — нет. Знаю, что она выбежала на красный. Знаю все аргументы, слышала их сотни раз.
Но она шла домой. А я ехала домой. И домой вернулась только я.
На следующий день я пошла в цветочный.
— Кремовые розы, семь штук. Можно оформить доставку?
Продавщица — молодая, с веснушками — кивнула.
— Конечно. Адрес?
Я продиктовала. Она записала, не моргнув — мало ли кто заказывает цветы на кладбище.
— Карточка? Что написать?
— Ничего. Без карточки.
— Подпись отправителя?
— Без подписи.
Она посмотрела на меня — секунду, не дольше. Потом пожала плечами.
— Как скажете.
Я заплатила. Получила квитанцию.
На улице было холодно. Ноябрьский ветер бил в лицо, пах снегом и выхлопами. Я стояла у магазина, сжимая бумажку в кармане, и думала: что я делаю? Зачем? Ей уже всё равно.
Но мне — нет.
Мне было не всё равно. И квитанция в кармане была единственным доказательством, что я хоть что-то делаю. Пусть бесполезное. Пусть запоздалое. Но что-то.
Через месяц я заказала снова. Потом ещё. И ещё.
Так прошло десять лет.
***
Страницу Насти я нашла через полгода после первого букета.
Она вела блог — сначала про учёбу, потом про работу, потом про жизнь. Писала про маму. Не часто, но в годовщины — обязательно. Я читала эти посты, как наркоман читает сводки о последствиях передозировки: с ужасом, отвращением и невозможностью остановиться.
«Пять лет без мамы. Кажется, целая жизнь».
«Сегодня купила духи, которыми она пользовалась. Плакала в магазине».
«Кто-то опять принёс цветы. Интересно, кто этот человек? Хотела бы его обнять».
Олег застал меня однажды — в два ночи, за ноутбуком, с мокрыми щеками.
— Опять?
Я захлопнула крышку.
— Что — опять?
— Читаешь её страницу.
Я не стала отпираться.
— Иногда.
— Вера.
— Я знаю.
— Ты себя мучаешь.
— Я знаю.
Он сел рядом. Не обнял — просто сел. Плечом к плечу.
— Зачем?
Я молчала. Как объяснить? Что следить за Настей — больно. Что не следить — невозможно. Что каждый её пост про мать — как ножом по ране. И что я заслуживаю этой боли.
— Потому что она заслуживает, чтобы кто-то помнил.
— Ты помнишь.
— Этого мало.
— Для кого?
Я не ответила. Он и так знал: для меня. Всегда — для меня.
Годы шли. Настя окончила университет, устроилась на работу, завела собаку, рассталась с парнем, нашла нового. Я знала про неё больше, чем про некоторых коллег. Знала, какие книги она читает, какую музыку слушает, что ест на завтрак.
И каждый месяц отправляла розы.
Она писала о них всё чаще. Сначала просто упоминала. Потом — гадала, кто это может быть. Потом — придумала историю про маминого поклонника.
«Мама была красивая. Наверняка кто-то любил её тайно».
Я читала и думала: да. Кто-то. Только не так, как ты представляешь.
В прошлом году — к девятой годовщине — она написала целый пост. Про «романтику», про «верность», про «любовь сильнее смерти». Я прочитала его три раза, а потом пошла в ванную и стояла под душем, пока не кончилась горячая вода.
Олег не спрашивал. Он уже давно перестал спрашивать.
***
Письмо я написала на пятый год.
Не электронное — настоящее, от руки. Сидела за столом, обычная тетрадная бумага, шариковая ручка. Олег был на работе. За окном темнело — декабрь, короткие дни.
«Уважаемая Анастасия».
Нет. Слишком официально.
«Настя».
Лучше. Но как продолжить?
«Вы меня не знаете. Но я знаю вас — и вашу маму».
Ручка застыла над бумагой.
Как написать: я та женщина, которая была за рулём? Как объяснить: суд меня оправдал, но я не оправдала себя? Как сказать: цветы на могиле — мои, но не от любви, а от вины?
Я скомкала лист. Взяла новый.
«Настя. Десять лет назад произошла авария. Ваша мама переходила дорогу. Я ехала по этой дороге. Она погибла».
Слова ложились на бумагу тяжело, как камни.
«Суд признал меня невиновной. Камеры показали, что она шла на красный свет. Юридически — я чиста. Но есть вещи, которые не измеряются юридически».
«Я хочу, чтобы вы знали правду. Цветы на маминой могиле — от меня. Не от поклонника. Не от влюблённого. От женщины, которая...»
Которая что?
Которая не смогла затормозить?
Которая до сих пор просыпается в поту, когда снится визг тормозов?
«...от женщины, которая была за рулём той машины».
Я смотрела на написанное. Буквы расплывались — то ли от слёз, то ли от усталости.
Дверь хлопнула. Олег вернулся.
— Привет, — крикнул из прихожей. — Ты дома?
— Да.
Он заглянул в комнату. Увидел меня за столом, бумагу, ручку. Подошёл.
— Что пишешь?
Я молча протянула ему лист.
Он читал долго. Потом сел напротив меня, положил бумагу на стол.
— Хочешь отправить?
— Не знаю.
— Что это изменит?
— Она будет знать правду.
— И?
— И перестанет думать, что кто-то любил её маму.
Олег помолчал.
— А это плохо?
— Это неправда.
— Вера. — Он потёр переносицу. — Послушай. Её мать погибла. Это — факт. Она придумала историю, которая помогает ей жить с этим фактом. Красивую историю про любовь. И ты хочешь разрушить её — ради чего? Ради своей правды?
— Это не моя правда. Это просто правда.
— И кому от неё станет лучше?
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Ей.
— Правда?
Он смотрел на меня — терпеливо, без упрёка. Как всегда. Как все эти годы.
— Ты думаешь, ей станет легче, когда она узнает? Что вместо любви — вина? Вместо поклонника — водитель той машины? Что цветы, которые она считала знаком чьей-то верности, — на самом деле искупление?
Я молчала.
— Или тебе станет легче? — спросил он тихо. — Когда переложишь эту тяжесть на неё?
Я взяла письмо. Сложила пополам. Ещё раз. Ещё.
— Не знаю.
— Вот именно.
Письмо я положила в коробку с квитанциями. Не выбросила — не смогла. Но и не отправила.
Прошло ещё пять лет.
***
После того поста — про «поклонника» — я не могла успокоиться.
Читала комментарии. «Романтика!» «Вечная любовь!» «Настоящее чувство!» Люди умилялись, ставили сердечки, писали, что верят в такую любовь.
Желудок скручивало каждый раз.
Олег заметил.
— Ты снова не ешь.
— Не голодная.
— Вера.
— Я в порядке.
Он не поверил. Но и спорить не стал — знал, что бесполезно.
Через неделю я поехала на кладбище. Не в день доставки — просто так. Захотелось увидеть своими глазами.
Февраль. Снег, грязный от городской копоти. Тропинки между оград — узкие, скользкие. Вороны, как всегда.
Я нашла участок сорок три, ряд восьмой. Подошла.
И замерла.
У могилы стояла девушка.
Тёмные волосы до плеч, знакомые скулы. Настя. Живая, настоящая, в двух метрах от меня.
Воздух кончился. Я машинально сжала левое запястье правой рукой — старая привычка, когда накрывает.
Шагнула назад, споткнулась о бордюр, чуть не упала. Схватилась за чью-то ограду — ледяной металл обжёг ладонь.
Настя обернулась.
— Ой. Извините. Я вас не заметила.
Голос — обычный, вежливый. Она смотрела на меня без узнавания. Ну конечно. Прошло десять лет. На суде я была в другой одежде, с другой причёской, с другим лицом — лицом человека, у которого только что рухнула жизнь.
— Всё в порядке, — выдавила я. — Просто... поскользнулась.
Она кивнула. Отвернулась к могиле.
Я стояла и смотрела на её спину. Думала: уходи. Сейчас же. Пока она не заговорила, пока не спросила, кто ты и зачем здесь.
Но ноги не двигались.
Настя положила руку на гранит. Провела пальцами по фотографии — нежно, как по живому лицу.
— Мама любила такую погоду, — сказала вдруг. — Говорила, что февральский снег пахнет весной. Я не чувствую. Но она чувствовала.
Она говорила не мне — могиле. Или себе. Или небу.
Но я слышала.
— Опять принесли цветы. — Настя наклонилась, поправила букет в вазе. Мои розы — уже подвявшие, но всё ещё узнаваемые. — Десять лет. Каждый месяц. Я писала пост — может, видели? Хотела поблагодарить. Но он так и не ответил.
Она выпрямилась. Посмотрела на меня.
— Вы... за кем-то?
— Что?
— Ну, — она смутилась, — вы стоите здесь. Я подумала — может, рядом ваши... близкие.
Я сглотнула.
— Да. Недалеко.
Ложь далась легко. Слишком легко.
— Понимаю. — Настя убрала волосы за ухо — её жест, узнаваемый по сотням фотографий. — Тяжело, да? Сколько бы ни прошло — всё равно тяжело.
— Да.
— Мне иногда кажется, что должно становиться легче. Все говорят — время лечит. А оно не лечит. Просто... обволакивает. Как вата. Ты вроде живёшь, но под этой ватой — всё то же самое.
Я смотрела на неё. На дочь женщины, которую я сбила. На человека, чью жизнь я разрушила десять лет назад, сама того не желая.
И она стояла передо мной, доверчивая, открытая, рассказывала про вату, про время, про маму.
— Я Настя, — сказала она вдруг. — Извините, что гружу. Просто... редко кто останавливается поговорить на кладбище.
— Вера, — сказала я.
Имя вырвалось само.
— Приятно познакомиться. — Она улыбнулась — слабо, но искренне. — Хотя место странное для знакомства, да?
— Да.
Я хотела уйти. Развернуться и уйти, пока не сказала лишнего, пока не выдала себя.
Но она уже заговорила снова:
— Знаете, я всегда думала — хочу найти этого человека. Который цветы. Сказать спасибо. Обнять. Он ведь... ну, такое постоянство. Такая верность. Это же не просто так, правда?
Кожа горела. Хотелось исчезнуть — провалиться сквозь землю, раствориться в февральском воздухе.
— Правда, — прошептала я.
Не просто так.
Совсем не просто.
***
Из кладбища я вышла на ватных ногах.
Через дорогу — кафе. Маленькое, с запотевшими окнами и запахом корицы. Я зашла, заказала чай, села у окна.
Руки дрожали.
Я сжала чашку — горячий фарфор обжигал ладони. Боль помогала сосредоточиться. Боль была настоящей, понятной, в отличие от всего остального.
Что я делаю?
Зачем заговорила с ней? Зачем назвала имя?
Телефон в кармане — тяжёлый, как камень. Можно позвонить Олегу. Рассказать. Он скажет то же, что всегда: ты не виновата, она не узнала, всё в порядке.
Но всё не в порядке.
Дверь кафе звякнула.
Я подняла глаза — и время остановилось.
Настя.
Она стояла на пороге, отряхивая снег с плеч. Огляделась. Увидела меня. Улыбнулась.
— О, привет! Вы тоже сюда?
Шла к моему столику. Расстёгивала куртку. Садилась напротив.
— Замёрзла ужасно. Там ветер — с ног сбивает.
Я смотрела на неё и не могла произнести ни слова.
— Можно? — Она кивнула на свободный стул. — Или вы ждёте кого-то?
— Нет. Садитесь.
Голос — чужой, хриплый.
Она села. Заказала латте. Обхватила чашку ладонями — так же, как я свою.
— Странно, да? — Она смотрела в окно. — Только познакомились — и снова встретились. Как будто судьба.
Судьба.
Я чуть не рассмеялась. Истерически, горько, страшно.
— Да. Странно.
— Вы давно... ну, ходите туда?
— Давно.
— К кому?
Вопрос — простой, естественный. Она не знала, что каждое её слово — как нож.
— К... — Я запнулась. — К знакомой.
— Понимаю. Извините, если лезу. Просто... редко встретишь человека, с которым можно поговорить об этом. Все вокруг или не понимают, или боятся.
Я кивнула, не доверяя голосу.
Она говорила легко, открыто. Доверяла мне — незнакомке с кладбища.
Если бы она знала.
— Вы говорили про цветы, — услышала я свой голос. — Что хотите найти того человека.
Настя кивнула.
— Ага. Глупо, наверное. Но мне важно. Понимаете, после маминой гибели... — Она помолчала. — Было очень тяжело. Родители развелись за год до этого, папа переехал в другой город. Мы с мамой остались вдвоём. И вдруг — всё. Одна.
Она смотрела в чашку.
— А потом появились цветы. Первый букет — через полгода, кажется. Розы, её любимые. Я сначала не поняла — думала, ошибка. Но потом ещё, и ещё. Каждый месяц. Без записки, без подписи.
— И вы решили, что это поклонник.
— А кто ещё? — Она подняла глаза. — Мама была красивая. Много мужчин обращали внимание. Может, кто-то любил её тайно. Не решился признаться при жизни, а теперь...
Теперь — носит цветы на могилу.
Я молчала.
— Это помогает, — сказала Настя тихо. — Знать, что её помнят. Что не только я. Понимаете?
— Понимаю.
— Я хочу сказать ему спасибо. Не за цветы даже — за то, что она не одна. Что кто-то... кто-то любит её до сих пор.
Любит.
Это слово — как пощёчина.
Я не любила Марину. Я убила её. И десять лет покупала индульгенцию — семь роз в месяц, сто двадцать букетов, тысячи рублей в попытке откупиться от собственной совести.
А Настя сидела напротив, смотрела мне в глаза и говорила про любовь.
— Вера, — она вдруг наклонилась ближе, — вы в порядке? Вы побледнели.
— Да. Просто... — Я не закончила.
Потому что в этот момент приняла решение.
Или не приняла — просто поняла, что должна выбрать. Сейчас. Здесь. За этим столиком, с чашкой остывшего чая.
Признаться — или промолчать.
Разрушить её иллюзию — или сохранить.
Дать ей правду — уродливую, страшную, невыносимую.
Или оставить красивую ложь.
— Настя, — сказала я.
— Да?
— Я... — Рука потянулась к телефону. Открыть историю заказов в «Флора-Экспресс»? Показать сто двадцать строчек с одним и тем же адресом? Сказать: это я, я была за рулём, суд меня оправдал, но я не оправдала себя, и все эти годы... — Я...
Она ждала. Смотрела с лёгким беспокойством — нормальная реакция на странную женщину, которая заикается и бледнеет.
Я открыла рот.
Закрыла.
И сказала:
— Я рада, что вы верите в любовь.
Трусиха.
Настя улыбнулась.
— Спасибо. Я тоже.
Мы допили свой чай. Она рассказывала про работу, про собаку, про планы на лето. Я кивала, отвечала односложно, улыбалась, когда надо было улыбаться.
А внутри — крошилось всё, что я строила десять лет.
Цветы. Ритуал. Иллюзия, что я делаю хоть что-то.
Нет.
Я делала только одно: прятала правду. От неё, от себя, от всех.
И сейчас — снова спряталась.
На пороге кафе Настя обернулась.
— Было приятно поговорить, Вера. Может, ещё увидимся?
— Может.
— Берегите себя.
Она ушла — тонкая фигура в зимней куртке, тёмные волосы на ветру.
Я стояла у двери и смотрела ей вслед.
Телефон в кармане. Коробка с квитанциями дома. Нераспечатанное письмо — написанное пять лет назад.
Что лучше?
Её красивая ложь — про любовь, верность, тайного поклонника?
Или моя уродливая правда — про вину, искупление, женщину за рулём?
Я не знаю.
Я правда не знаю.
Через неделю придёт день доставки. Служба «Флора-Экспресс», заказ номер такой-то, состав: роза кремовая, семь штук.
Отменить? Продолжить?
Или наконец сделать то, на что не хватило духу все эти годы?
Спасибо за внимание — жду в подписчиках!