«Простая вежливость соседки обернулась для Ольги вопросом, который взорвал её жизнь изнутри. «Вы тут с мамой живете?» — спросила девушка на пороге. А ведь мама умерла три года назад...»
Глава четвёртая
Энтузиазм внезапной перестановки мебели выдохся к полудню, оставив после себя чувство смутной неловкости. Комната, сдвинутая с привычной оси, казалась чужой. Ольга ловила себя на том, что обходит кресло-качалку, прижатое к стене, широкой дугой, будто это был не предмет мебели, а незнакомый, возможно, опасный зверь. Тишина, которую она так жаждала нарушить, теперь казалась настороженной, обиженной.
Она попыталась заняться обычными делами: помыла посуду, протёрла пыль. Но привычные действия потеряли свой гипнотический, успокаивающий ритм. Рука сама тянулась поправить вазу, но ваза стояла пустая, и поправлять было нечего. Этот мелкий сбой в программе вызывал лёгкую панику. «А что, если я всё испортила? — пронеслась мысль. — Что если это был не выход, а просто ещё один способ запутаться?»
Чтобы заглушить этот вопрос, Ольга решила сделать то, что давно откладывала: разобрать антресоль в коридоре. Туда, как в глубокую пропасть, отправлялось всё, что не нужно, но и выбросить рука не поднималась.
Она притащила стремянку. Пахнуло старой древесиной, нафталином и временем. Первой на неё свалилась картонная коробка, оклеенная когда-то цветной бумагой. Детская работа. Ольга села на пол, поставив коробку перед собой. Внутри лежали не её школьные тетрадки, а мамины. Папки с вырезками из журналов «Работница» и «Крестьянка», рецепты на пожелтевших листочках, блокнот с расписанными по граммам заготовками на зиму.
Ольга открыла блокнот. Тонкий, аккуратный почерк, известный до боли. «Икра кабачковая, 5 кг. Лука 300 гр. Моркови 500 гр.» Она представила мать на кухне, в переднике, солящую, пробующую, строго сверяющуюся с записями. Эта тщательность, это стремление к идеальному результату, который всё равно будет съеден за неделю. Вдруг её охватило не горечь, а острое, почти физическое сострадание к той женщине. Которая тоже чего-то боялась. Которая, может быть, в этой идеальной икре и в симметрично расставленных банках искала опору, контроль над миром, который так легко съезжал в хаос.
Она перебирала бумаги, и образ матери начинал дробиться, усложняться. Вот открытка с видом Сочи, подписанная незнакомой рукой: «Дорогая Тома, скучаю по нашим беседам!» Кто такая Тома? Почему она никогда не слышала об этой подруге? Вот пожелтевшая фотография: молодая, улыбающаяся женщина в лёгком платье сидит на траве, запрокинув голову к солнцу. Это была её мать. Но не та, которую она помнила. Та, что была до неё, до отца, до болезни, до этой квартиры. Та, что умела так смеяться.
Ольга долго смотрела на фотографию. И поняла странную вещь. Она не гневается на эту девушку с фото. Она гневается на ту, более позднюю женщину, которая замуровала эту девушку в себе, а потом попыталась замуровать в этих стенах и её, Ольгу. Но глядя на этот снимок, злость теряла свою монолитность. Она не была больше камнем в груди. Она становилась чем-то вроде тяжёлой, мокрой глины — с ней можно было что-то сделать. Слепить. Или просто отложить в сторону.
В коробке, на самом дне, лежал маленький шёлковый мешочек. Ольга развязала тесёмку. Внутри лежала брошь. Неброская, советская, из позолоченного металла, в виде охапки полевых цветов. Она не помнила, чтобы мать её носила. Может, это тоже было из жизни «до».
Ольга взяла брошь. Она была холодной и удивительно лёгкой. Не думая, почти машинально, она приколола её к своему домашнему халату, к воротнику. Маленькие позолоченные цветы замерли у самого горла.
Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала и вины. Была усталость — сильная, как после долгой дороги. И было новое, приятное чувство. Не освобождения ещё, а возможности диалога. Не с призраком, а с той сложной, несводимой к одному образу женщиной, чью жизнь она знала лишь в одной, самой тяжёлой главе.
Ольга аккуратно сложила бумаги обратно в коробку. Но блокнот с рецептами и открытку «от Томы» оставила сверху. Фотографию молодой матери она поставила, прислонив к пустой вазе. Пусть постоит.
Она поднялась, и брошь на халате тихо блеснула, поймав луч из окна. Это был не мамин взгляд. Это был просто отражённый свет. Но её собственный.
Глава пятая
Фотография продержалась у вазы три дня. Ольга проходила мимо, краем глаза отмечала, как свет скользит по пожелтевшей бумаге, и каждый раз чувствовала что-то новое. Сначала — отстранённое любопытство. Потом — лёгкую зависть к той беззаботной улыбке. А сегодня утром, наливая чай, она поймала себя на мысли: «Какое красивое у неё тогда было лицо». Не «у мамы». «У неё». Это был важный сдвиг.
Брошь она не снимала. Сначала металл казался инородным телом на привычной ткани халата, холодным и заметным. А потом — просто стала её частью. Как и ощущение пустой вазы, и сдвинутого кресла. Новый порядок, вернее, новый беспорядок, приживался.
Сегодняшний день был отмечен в календаре красным кружочком. Ежемесячный поход в поликлинику за рецептами. Ритуал, отлаженный до автоматизма: сумка с документами, сменная обувь, бутылочка воды. Ольга собиралась, и её рука привычно потянулась к тёмно-синему платью-мешку, самому невыразительному и «удобному для очередей». Но пальцы замерли на вешалке.
Её взгляд переметнулся на кровать. На ту самую синюю юбку, которая так и лежала там, немым укором и обещанием. Сердце застучало чаще, глухо, как в закрытый ящик. «Наденешь — будут оборачиваться. Не с лучшей стороны». Старая запись в голове проигралась чётко, но голос звучал уже не как приговор, а как плохая радиопомеха. Фотография молодой женщины у вазы, казалось, смотрела на неё с одобрением.
Ольга сняла с вешалки не платье, а простую белую блузку и… надела юбку. Материя, мягкая и чуть прохладная, обняла её. Она подошла к зеркалу в прихожей. В отражении стояла незнакомая женщина. Не та серая тень, не «дочь». Женщина в синей юбке, с простой, но яркой деталью — брошью у горла. Лицо у этой женщины было усталым, но глаза… глаза смотрели с невиданным раньше любопытством. К себе. «Ну и что? — сказала она отражению вслух, проверяя. — И что с того, если обернутся?»
В поликлинике было, как всегда, душно и многолюдно. Ольга заняла очередь, уткнувшись в телефон. Но её антенны были выставлены наружу. Она ждала — взглядов, насмешек, неодобрения. Ничего не происходило. Мимо прошла молодая мама с кричащим ребёнком, старик что-то бурчал себе под нос, две женщины средних лет обсуждали цены. Никто не смотрел на её юбку. Абсолютно никто.
Сначала это её разочаровало, даже обидело. Столько лет страха — и ради чего? Потом это ощущение сменилось другим, более мощным и обескураживающим: свободой. Она была невидима не потому, что сера и удобна, а потому, что людям было не до неё. У каждого своя драма, своя боль, своя очередь. Её юбка, её брошь, её внутренний переполох — всё это имело значение только для неё самой. Это было и горько, и невероятно облегчающе.
Она получила рецепты и вышла на улицу. Дело шло к вечеру, небо было низким и свинцовым, но дождя пока не было. Ольга стояла у входа, сумка с рецептами в руке. Автобус до дома должен был подойти через семь минут. Она посмотрела на расписание, потом на часы. А потом — просто пошла. Не к остановке. Вниз по улице, в сторону маленького сквера у старого завода.
Ноги несли её сами, без плана. Она шла, и синяя юбка мягко колыхалась вокруг коленей. Она шла мимо гаражей, мимо ларька с шаурмой, мимо матерей с колясками. И снова — никто. Она была просто женщиной, идущей по улице. Это было потрясающе.
В сквере она села на холодную скамейку. Сумку с рецептами поставила рядом. Дышала. Просто дышала холодным воздухом и смотрела на голые, чёрные ветки деревьев, рисующие суровый узор на фоне неба. Внутри не было никаких великих мыслей. Была усталость. И тишина. Но это была не та квартирная, давящая тишина. Это была тишина после долгой дороги. Не конечная остановка, но хорошее место, чтобы перевести дух.
Ольга поняла, что она не совершила побег. Она просто вышла. Из квартиры, из роли, из клетки собственных страхов. И мир не рухнул. Он просто оказался большим, безразличным и от этого — бесконечно просторным. В кармане пальто что-то завибрировало, звонил телефон. Ольга посмотрела на экран. Соседка снизу. Та самая. Наверное, снова про интернет или телефон.
Раньше она бы вздохнула, почувствовав привычный прилив паники: сейчас нарушат её шаткое спокойствие, придётся надевать маску приветливой соседки, тратить силы. Сейчас же она смотрела на вибрирующий аппарат, и уголки её губ дрогнули. Она сбросила вызов.
Не потому, что злилась. А потому, что сейчас было её время. Её скамейка. Её ветер в голых ветках.
Она откинулась на спинку скамейки. Брошь на воротнике снова холодно блеснула в скупом свете. Ольга потрогала её пальцами. Потом достала из сумки телефон и, почти не думая, сделала селфи. Неумелое, с дальнего расстояния, где она была маленькой фигуркой на фоне тёмных деревьев и уходящей вдаль аллеи. Силуэт в ярком пятне юбки. Она посмотрела на снимок и сохранила его. Не чтобы кому-то показать. А чтобы помнить. Этот день. Этот выход.
Глава шестая
Ключ повернулся в замке с привычным, но уже негромким щелчком. Ольга переступила порог. В прихожей пахло тишиной, старым деревом и едва уловимо — её собственным парфюмом, который она утром, почти не думая, брызнула на запястье.
Она не включила свет сразу. Стояла, слушала тиканье настенных часов в гостиной. Раньше этот звук отсчитывал время, которое нужно было как-то заполнить, «прожить». Теперь это был просто звук. Фон.
Когда она зашла в гостиную, её взгляд больше не цеплялся за каждую деталь, не пытался прочитать в беспорядке или порядке обвинение или оправдание. Она наконец-то позволила себе просто видеть. Видеть просто комнату. Взгляд скользил по знакомым очертаниям. Пустая ваза стояла на этажерке, рядом с ней — фотография. Ольга подошла, взяла снимок в руки. Молодая женщина на траве. Она улыбнулась ей — той девушке, своему прошлому, сложной женщине, ставшей матерью. Несколько сложных чувств смешались в одной точке и растворились. Она поставила фотографию обратно, но не прислонила, а положила плашмя. Решила, что завтра купит для неё простую деревянную рамку.
Кресло-качалка у стены смотрелось нелепо, и это её больше не раздражало. Она потянула его на прежнее место, к балкону. Полозья проскребли по царапинам, оставленным несколько дней назад. Теперь они были просто частью истории. Она не села в кресло. Она просто поставила его туда, где ему, по её новому ощущению, было правильно стоять. Потом взяла с дивана сложенный в квадрат плед — серый, скучный — и отнесла его в шкаф. «Завтра куплю другой, — подумала она. — Может, синий. Или с узором».
Она прошла на кухню, поставила чайник. Пока вода грелась, сняла брошь и положила её на полочку над раковиной, рядом с крупами и чаем. Пусть лежит на виду. Потом сняла юбку, аккуратно сложила и повесила в шкаф, но не на дальнюю полку, а вперёд, среди повседневного. Пусть висит.
Чай она пила, сидя на кухонном стуле и глядя в тёмное окно, где отражалась она сама и часть комнаты за спиной. В этом отражении не было ни гостей, ни призраков. Была женщина, слегка уставшая, с влажными от пара волосами. И комната за её спиной была не идеальной, не застывшей, не чужой. Она была просто комнатой. Немного запущенной, немного одинокой, но готовой к тому, что в ней может что-то измениться. Или не измениться. Это теперь было не так важно.
Позже, ложась спать, Ольга оставила дверь в гостиную открытой. Раньше она закрывала её, будто отгораживаясь от пространства, полного чужих взглядов. Теперь через дверь лился мягкий свет из коридора, и было слышно, как за окном проехала редкая машина. Звуки жизни, не её, но соседствующей с ней. Это не мешало.
Перед сном она взяла телефон, нашла то самое сегодняшнее селфи — силуэт на скамейке. Рассмотрела его. Потом вышла в галерею, пролистала старые фото. Их было мало: снимки документов, рецептов, одна размытая фотография сада на даче. Не было её лица. Совсем.
Она закрыла галерею, поставила телефон на тумбочку и выключила свет. В темноте она лежала и слушала тишину. Она не давила. Она была как чистый холст. Не страшный своей пустотой, а наполненный ровным, спокойным предвкушением завтрашнего дня, в котором можно будет надеть синюю юбку Или не надеть. Выпить кофе на балконе. Или просто помыть окно.
И тишина теперь принадлежала ей. Та самая соседка снизу, невольная «гостья», что месяц назад задала свой случайный, ранящий вопрос, — сделала своё дело. Как камень, брошенный в стоячую воду. Круги от него разошлись, взбаламутили дно, перевернули всё с ног на голову. И теперь вода — то есть жизнь — понемногу отстаивалась, успокаивалась, но была уже другой. Прозрачнее.
И теперь здесь, в этой отстоявшейся тишине своей квартиры, осталась просто Ольга. Не дочь. Не хранительница. Не бунтовщица. Просто женщина, которая наконец-то легла спать в своём доме. В том самом доме, который медленно, день за днём, становился именно её домом.
Снаружи моросил мелкий, осенний дождь. Он стучал по козырьку балкона ровно, монотонно, убаюкивающе. Ольга повернулась на бок и закрыла глаза. Впервые за долгие годы ей не хотелось, чтобы утро не наступало.
Не пропустите новые рассказы!Очень интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение моего труда - это подписка на канал и лайк :)