— Ты не покупал эту квартиру, Миш, я одна на нее пахала. Так что устанавливай свои правила в другом месте, понял меня?
Михаил стоял в прихожей моей — нет, моей — квартиры с таким видом, будто я его по лицу ударила. Хотя, если честно, очень хотелось. Двадцать лет вместе, и только сейчас я поняла, как же сильно надоело мне это его снисходительное выражение лица.
— Ира, я не понимаю, что на тебя нашло, — он покачал головой, будто разговаривал с капризным ребенком. — Я всего лишь предложил, чтобы моя мать...
— Чтобы твоя мать переехала сюда? — я перебила его, скрестив руки на груди. — Да еще и в мою комнату, потому что "ей нужна та, что побольше"? Серьезно?
— Ну а что такого? У нас же двухкомнатная, вы с Милкой в одной поживете...
— Мне сорок два года, Михаил. Сорок два! И ты предлагаешь мне подселиться к собственной дочери-подростку, чтобы освободить комнату для твоей матери?
Он вздохнул так тяжело, словно я требовала от него чего-то невозможного, а не просто отстаивала элементарные границы.
— Мама одна живет, ей тяжело. Я думал, ты поймешь...
— А я думала, что после развода ты съедешь отсюда и перестанешь считать эту квартиру своей, — я открыла входную дверь пошире. — Но вот уже три месяца ты продолжаешь появляться с ключами, которые, кстати, давно пора вернуть.
— Ирка, ну давай спокойно поговорим...
— Мы уже поговорили. Ключи. Сейчас.
Михаил покраснел. Вот это уже было в новинку — обычно он держал себя в руках, изображая из себя воплощение спокойствия и рассудительности. А я всегда была той, кто срывается, кто "истерит", как он любил говорить.
— Ты совсем озверела, — процедил он сквозь зубы. — Квартира, может, и на тебя оформлена, но кто деньги-то зарабатывал, а? Кто семью содержал?
Вот оно. Всегда одно и то же. Двадцать лет я слышала это как мантру: он добытчик, он кормилец, он работает, а я — что? Просто так дома сижу?
— Присаживайся, Миш, — я показала на табуретку в прихожей. — Давай я тебе кое-что расскажу. Раз уж ты решил вспоминать, кто и сколько зарабатывал.
— Ир, мне некогда, у меня дела...
— Сядь. Я. Сказала.
Он сел. Наверное, впервые за все годы нашего брака испугался того тона, каким я с ним заговорила. А может, просто удивился — куда делась его тихая, податливая Ирочка?
— Две тысячи третий год, помнишь? — я начала считать на пальцах. — Мы снимали однушку на Химмаше за девять тысяч. Ты работал водителем, получал восемнадцать. Я — продавцом в магазине одежды, тринадцать плюс проценты. Иногда выходило до двадцати. Из твоих денег девять уходило на квартиру, остальное — на еду и твои расходы. Из моих — вообще всё откладывалось. Каждая копейка.
— Это ты к чему? — Михаил уже начинал ёрзать на табуретке.
— Два года мы так жили. Два года я носила одни и те же три комплекта одежды, потому что откладывала. Ты помнишь, что мы с тобой вообще не ходили никуда? Ни в кино, ни в кафе?
— Ну, времена были трудные...
— Для меня — да. Для тебя — нет. Потому что ты каждую пятницу шел с корешами в баню, а я сидела дома. Ты покупал себе новые кроссовки, а я донашивала мамины вещи.
— Куда ты клонишь-то?
— К тому, что за два года я накопила четыреста восемьдесят тысяч рублей. Чистыми. А ты — сколько? Ничего. Ноль. Но зато когда пришло время вносить первый взнос за ипотеку, это были наши деньги, да?
Михаил молчал, глядя в пол.
— Дальше, — я продолжала, чувствуя, как внутри разгорается что-то, что я подавляла годами. — Две тысячи пятый, рождается Милка. Я в декрете. Ты получаешь уже двадцать пять тысяч. Ипотека — пятнадцать. На жизнь остается десять. Знаешь, как я растягивала эти десять на троих?
— Я не мог больше зарабатывать тогда...
— Не перебивай. Когда Милке исполнился год, я вышла на работу. Устроилась в ту же сеть магазинов, только уже администратором. Двадцать восемь тысяч оклад. Работала с десяти утра до десяти вечера, шесть дней в неделю. Ребенка отводила в садик к восьми, забирала в семь вечера твоя мама. Помнишь?
— Ира, я же тоже работал...
— Ты работал с девяти до шести, Михаил. Восемь часов. И после работы шел домой, где тебя ждал горячий ужин, чистая квартира и выглаженные рубашки. Потому что я как-то успевала все это делать между своим двенадцатичасовым рабочим днем и материнством.
— Так я же помогал! Я посуду мыл, со двора мог забрать...
— Два раза в неделю. По большим праздникам. И это называлось "помощь", как будто это не твой дом и не твой ребенок.
Он вскочил с табуретки:
— Знаешь что, я не обязан это слушать! Я много лет эту семью тянул...
— Сядь, — я не повысила голос, но он сел. — Я еще не закончила. Две тысячи девятый год. Милке четыре. Мы с тобой решаем расширяться и продаем эту квартиру, покупаем двухкомнатную. Доплата — восемьсот пятьдесят тысяч. Откуда деньги, Миш?
Молчание.
— Я тебя спрашиваю, откуда были деньги на доплату?
— Мы же вместе копили...
— Нет. Копила я. Из моей зарплаты. Каждый месяц по десять тысяч минимум откладывала. Пять лет. Ты же, помню, машину поменял в те годы. Взял в кредит, но первоначалку-то откуда взял? Из наших накоплений, правильно? Сто двадцать тысяч.
— Машина была нужна для работы!
— Машина была нужна для твоего эго, Михаил. Ты работал водителем на служебной машине. Но тебе хотелось свою, покруче. И я, дура, согласилась. Вычеркнула эти деньги из наших накоплений, и еще четыре года копила заново.
— Это всё не так было...
— Именно так! Две тысячи четырнадцатый год. Мы наконец въезжаем в эту двухкомнатную. Ипотека закрыта полностью — за десять лет. Знаешь, за счет чего? За счет того, что я каждый год делала досрочные погашения. Из своей премии, из тринадцатой зарплаты, из всего, что можно было отложить. Ты же со своих денег даже на день рождения дочери нормально не мог потратиться!
— Я дарил ей подарки!
— Ты дарил то, что я покупала и говорила тебе подписать. Без меня ты бы купил очередную куклу, не зная, что твоя дочь в десять лет куклами уже не играет!
Михаил побагровел:
— Так что теперь, мне перед тобой на коленях стоять? За то, что я работал, семью кормил?
— Нет, Миш. Я просто хочу, чтобы ты понял простую вещь: эта квартира — моя. Юридически, морально, по всем параметрам. Я на нее действительно пахала. Я отказывала себе во всем. Я не покупала себе нормальную одежду до тридцати пяти лет. Я не была в отпуске, пока Милке не исполнилось двенадцать, потому что все деньги шли на ипотеку. А ты что сделал?
— Я содержал семью!
— Ты получал зарплату и тратил ее на себя, — я устало провела рукой по лицу. — На свои хобби, на своих друзей, на свои развлечения. Семью содержала я. И эту квартиру покупала я. А ты просто жил рядом и иногда помогал, когда просила.
— Это несправедливо, Ира!
— Несправедливо? — я засмеялась. — Знаешь, что несправедливо? То, что после развода ты продолжаешь считать себя вправе решать, что происходит в этой квартире. То, что ты приходишь сюда без предупреждения, лезешь в холодильник, включаешь свой футбол на весь дом. То, что ты пытаешься диктовать мне, кого я могу сюда приглашать!
— Я отец Милки, я имею право...
— Имеешь право видеться с дочерью. Имеешь право участвовать в ее воспитании. Но не имеешь права давать мне указания в моей собственной квартире! И уж тем более не имеешь права предлагать подселить сюда свою мать!
— Ты всегда была эгоисткой, — процедил он. — Всегда думала только о себе.
Я похолодела. Двадцать лет. Двадцать лет я вкалывала как проклятая, тянула на себе дом, ребенка, работу, хозяйство. И я — эгоистка?
— Уходи, — я открыла дверь. — Сейчас же. И ключи оставь на полке.
— Да пошла ты! — он сорвался на крик. — Думаешь, без тебя я пропаду? У меня теперь Алина есть, она нормальная женщина, не то что ты!
— Прекрасно. Вот пусть Алина и обеспечивает твою маму жильем. А из моей квартиры уходи. Немедленно.
— Ты пожалеешь, Ирка! Я тебе устрою! Я в суд подам, заставлю делить квартиру!
— Подавай, — я устало улыбнулась. — У меня все документы в порядке. Квартира куплена до брака на мои деньги, оформлена на меня. Ты не получишь здесь ни сантиметра. А теперь проваливай, пока я полицию не вызвала.
Он постоял еще минуту, тяжело дыша, потом швырнул ключи на пол и выскочил за дверь, хлопнув ею так, что задрожали стекла.
Я медленно опустилась на эту же табуретку, на которой только что сидел он, и уронила лицо в ладони. Руки тряслись. Внутри все дрожало. Но вместе с дрожью пришло что-то еще — облегчение. Словно я наконец-то скинула с себя тяжеленный груз.
— Мам? — из комнаты высунулась Милка, бледная и испуганная. — Вы поругались?
— Милочка, иди сюда, — я обняла дочь, прижала к себе. — Все хорошо. Просто папа больше не будет приходить к нам без предупреждения.
— А я думала, что вы из-за меня ссоритесь...
— Из-за тебя? Боже, милая, нет! Никогда. Это совсем другое.
Мы сидели так несколько минут, обнявшись. Потом Милка спросила:
— Мам, а это правда, что ты одна квартиру купила?
— Правда, солнышко.
— А почему папа говорил, что он ее купил?
Я усмехнулась:
— Потому что людям свойственно приписывать себе чужие заслуги. Особенно мужчинам того поколения, которое считает, что главный — это тот, кто зарабатывает больше, а не тот, кто реально делает.
— Но ты же зарабатывала! Ты ведь всегда работала!
— Работала. Но папа зарабатывал чуть больше, поэтому считал, что это дает ему право решать все за нас.
Милка задумалась, потом сказала:
— Когда я вырасту, я никому не позволю решать за меня. И сама себе квартиру куплю.
Я рассмеялась и поцеловала ее в макушку:
— Вот и правильно. Учись на моих ошибках.
Через неделю Михаил все-таки подал в суд. Требовал признать квартиру совместно нажитым имуществом и выделить ему долю. Я не удивилась — когда мужчины вроде него теряют контроль, они начинают мстить.
Но я была готова. У меня были все документы: договор купли-продажи первой квартиры, который был заключен до брака и оформлен на меня. Выписки из банка, показывающие, что первоначальный взнос и все досрочные погашения шли с моего счета. Даже распечатки моих зарплатных ведомостей за все эти годы я сохранила — спасибо привычке хранить все бумаги.
Адвокат Михаила, полноватый мужчина в очках, на первом же заседании попытался давить на жалость:
— Господа судьи, мой клиент двадцать лет прожил в этой квартире, растил в ней дочь. Он имеет полное право на долю в этом имуществе.
Моя адвокат, молодая женщина с решительным лицом, спокойно ответила:
— В материалах дела четко указано, что квартира приобретена моей доверительницей до вступления в брак, на личные средства. Брачного договора, который мог бы изменить режим собственности, супруги не заключали. Господин Соколов не имеет никаких прав на данную недвижимость.
— Но он вкладывался в ремонт! В улучшение жилищных условий!
— Где документы, подтверждающие эти вложения? — невозмутимо спросила моя адвокат. — Чеки, договоры, расписки?
Михаил покраснел. Конечно, никаких документов не было. Потому что ремонт я делала сама, на свои деньги, как и все остальное.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, перелистала документы и спросила:
— Господин Соколов, вы можете предоставить доказательства того, что вносили средства на приобретение или улучшение спорной квартиры?
— Я... я работал, содержал семью...
— Это не является доказательством вложения средств именно в данную недвижимость. У вас есть конкретные документы?
— Нет, но...
— Тогда суд не видит оснований для удовлетворения вашего иска, — судья устало сняла очки. — Квартира была приобретена истицей до брака, на ее личные средства, соответственно, является ее личной собственностью и не подлежит разделу. Дело закрыто.
Выходя из зала суда, я поймала взгляд Михаила. В его глазах читалась такая злоба, что я невольно отступила на шаг назад.
— Ты еще пожалеешь, Ирка, — прошипел он. — Я Милку настрою против тебя, вот увидишь!
— Попробуй, — я усмехнулась. — Милка уже достаточно взрослая, чтобы самой делать выводы. И она прекрасно видела, кто из нас реально о ней заботился все эти годы.
Он развернулся и ушел, громко хлопнув дверью. Его адвокат виноватым жестом развел руками — мол, я же предупреждал, что шансов нет.
Алина появилась через месяц. Позвонила в дверь в субботу утром, когда я как раз собиралась с Милкой в парк.
— Здравствуйте, — она стояла на пороге, тщательно накрашенная, в дорогой шубке. — Я Алина, подруга Михаила. Можно с вами поговорить?
— Проходите, — я пропустила ее в квартиру, гадая, зачем она пришла.
Алина прошла в комнату, огляделась и присела на краешек дивана, как будто боялась запачкаться.
— Я по поводу Михаила, — начала она. — Он очень переживает из-за ситуации с квартирой.
— И что? — я скрестила руки на груди.
— Ну, вы же понимаете, он столько лет здесь прожил... Это несправедливо, что он остался ни с чем.
— Алина, — я вздохнула. — Вы в курсе, что Михаил жил в этой квартире, не вложив в нее ни копейки? Что он даже коммуналку платил нерегулярно, потому что считал это моей обязанностью?
— Ну, он же работал, зарабатывал...
— И тратил заработанное на себя. А квартиру покупала я. Одна. И если это вас не устраивает — идите к нему, пусть он вам расскажет, как он на самом деле "содержал семью".
Алина поджала губы:
— Вы очень жестокая женщина. Михаил мне рассказывал, что вы всегда были холодной и расчетливой.
— Расчетливой? — я рассмеялась. — Да, наверное. Потому что если бы я не была расчетливой, мы бы до сих пор снимали квартиру, а Михаил продолжал бы тратить все деньги на свои развлечения. Идите, Алина. И передайте Михаилу, что если он хочет квартиру — пусть покупает сам. Для этого нужно работать, а не только мечтать о чужом.
Она вскочила:
— Он был прав, вы стерва!
— Возможно, — я открыла дверь. — Но зато я стерва с собственной квартирой. А теперь до свидания.
Когда Алина ушла, Милка вышла из своей комнаты:
— Мам, это была папина новая подружка?
— Да, солнышко.
— Она глупая, — констатировала Милка. — Пришла защищать папу, даже не разобравшись, кто прав, а кто виноват.
— Влюбленные люди часто бывают глупыми, — улыбнулась я. — Идем в парк?
Прошло два года. Милка пошла в девятый класс. Я получила повышение на работе и теперь зарабатывала прилично. Мы с дочерью наконец-то съездили в нормальный отпуск — в Турцию, на две недели. Я купила себе новую мебель в комнату, записалась на йогу, начала встречаться с приятным мужчиной, который работал юристом в соседнем здании.
Михаил звонил Милке раз в две недели, иногда забирал ее на выходные. Алина, судя по всему, его бросила — во всяком случае, Милка говорила, что папа опять живет один, в съемной квартире.
И вот однажды вечером, когда мы с Милкой смотрели кино, раздался звонок в дверь. Я открыла и обомлела — на пороге стоял Михаил. Постаревший, осунувшийся, в мятой куртке.
— Ира, можно войти?
— Зачем ты пришел, Миш?
— Поговорить надо. Важное дело.
Я пропустила его. Он прошел в комнату, поздоровался с Милкой, которая натянуто кивнула ему в ответ.
— Ир, — начал он, комкая в руках шапку. — Мне нужна помощь.
— Какая помощь?
— Финансовая. У меня... короче, проблемы. Кредит взял, не потянул, теперь коллекторы звонят. Мне нужно двести тысяч, чтобы закрыть.
Я молча смотрела на него. Вот он стоит, мой бывший муж, который называл меня эгоисткой. Который требовал через суд долю в квартире. Который пытался диктовать мне правила в моем собственном доме. И теперь просит денег.
— Нет, — сказала я коротко.
— Ир, ну пожалуйста! Я же отец Милки, мы же столько лет вместе прожили!
— Именно. Столько лет прожили. И я прекрасно помню, как ты относился к деньгам. Как ты транжирил их направо и налево, а я вкалывала, чтобы свести концы с концами.
— Но я ведь в беде!
— А когда я была в беде, Миш, ты мне помог? Когда мне на ремонт не хватало, ты дал денег? Когда Милке нужно было на учебу, ты хоть раз предложил оплатить? Нет. Ты всегда считал, что это моя проблема.
— Я не могу поверить, что ты такая черствая, — он покачал головой. — Неужели тебе совсем не жалко меня?
— Мне жалко себя, — ответила я. — Себя двадцатилетней давности, которая верила, что ты партнер, а не балласт. Себя тридцатилетней, которая тянула на себе семью и еще умудрялась чувствовать вину за то, что мало зарабатывает. Жалко тебя, Миш? Нет. Ты взрослый человек, сам отвечай за свои решения.
Он постоял еще немного, потом ушел, даже не попрощавшись с дочерью.
— Мам, — Милка обняла меня. — Ты правильно сделала, что отказала.
— Думаешь?
— Уверена. Папа всегда был такой... безответственный. Я это еще в детстве поняла. Он вечно обещал что-то, но никогда не выполнял. Помнишь, как он год обещал свозить меня в аквапарк, а потом свозил за мой же день рождения и еще считал, что сделал великое дело?
Я рассмеялась сквозь подступившие слезы:
— Помню, солнышко. Помню.
— Мам, а знаешь, чему я у тебя научилась? — серьезно спросила Милка.
— Чему?
— Что нужно полагаться только на себя. Что нельзя ждать, пока кто-то решит твои проблемы. Что нужно работать, копить, добиваться. И никогда не позволять никому диктовать тебе правила в твоем собственном доме. И в твоей собственной жизни.
Я крепко обняла дочь. Да, может, я и была слишком жесткой. Может, где-то перегнула палку. Но зато моя дочь выросла сильной, самостоятельной, понимающей себе цену. И это дорогого стоило.
А квартира? Квартира так и осталась моей. Той самой квартирой, на которую я пахала двадцать лет. И ни Михаил, ни его мать, ни его новые подруги никогда не смогут установить здесь свои правила. Потому что правила устанавливаю только я.
В своем доме. В своей жизни.