Мария Павловна резала блистер ножницами — по одной таблетке на день, чтобы не перепутать. Руки дрожали не от старости даже, а от привычки экономить: когда в кошельке пусто, дрожит всё — и пальцы, и голос.
Телефон зазвонил ровно в девять утра, как будильник.
— Мам, пенсию получила? — в трубке был её Ромка. Родной голос. Вроде тёплый. Вроде свой.
— Получила, сынок… Только мне врач лекарства добавил. Сердце шалит. Надо бы купить, — сказала она и сама почувствовала, как прозвучало: будто оправдывается перед ним, что посмела заболеть.
Пауза длилась секунду — ровно столько, чтобы он понял и успел не согласиться.
— Мам, у меня платёж по машине завтра. Ты мне сейчас переведи, а я тебе с аванса всё привезу. Ну не тяни, ладно?
Мария Павловна посмотрела на аккуратно разложенные таблетки и вдруг поймала себя на глупой мысли: если разложить деньги так же аккуратно, может, их тоже хватит.
— Как скажешь, Ромочка… — выдохнула она.
Ей было семьдесят два. Всю жизнь — школа, математика, тетради, “выходим к доске”, “не списываем”. Сорок лет объясняла детям, что любое действие имеет последствия. А сама жила так, будто у её решений последствий нет — только сын.
Муж умер восемнадцать лет назад. Не громко, без красивых слов — просто однажды не встал утром. И квартира с их общими привычками осталась ей одной: чашка “как любил”, полка “как ставил”, шарф на крючке “на всякий случай”. Иногда она ловила себя на том, что разговаривает вслух — не с телевизором, а с ним. И сразу злилась: “Мария, ну что ты…”
Роман приехал через час после звонка. Он всегда так умел — молниеносно, когда речь о деньгах.
— Мам, привет! — чмокнул в щёку и уже на ходу снял куртку. — Слушай… тут ещё момент. У Вики день рождения в выходные, а мы детям… ну, ты знаешь… планшеты взяли, давно просили. Надо подарок нормальный, не позориться. Дай в этот раз побольше, а?
Он говорил быстро, по-своему убедительно, как будто просил не у матери, а у кассы самообслуживания: нажал кнопку — получил чек.
— Ром… мне врач прям сказал: “Начинайте сразу”. Я вчера давление мерила — высокое. Мне бы… — она попыталась держаться за голос, как за поручень.
— Да-да, мам, помню. Через неделю всё будет. Я же не чужой тебе, — усмехнулся он, будто это железный аргумент, после которого любые вопросы отменяются.
Мария Павловна молча достала конверт. Не потому что “не умела сказать нет”, а потому что за эти годы выучила: если сейчас начнёт спорить, он уйдёт раздражённым. А раздражённый Роман может не звонить неделю, две, месяц. И тогда у неё останется тишина. А тишина в старости — штука страшнее таблеток.
Он пересчитал быстро, привычно. Сунул в карман.
— Всё, мамуль, я побежал. Ты там не накручивай себя. Всё нормально.
“Всё нормально” — фраза, которую Мария Павловна терпеть не могла. Её ученики так говорили, когда у них двойка и они не открывали учебник.
Неделя прошла так, будто кто-то выключил звук. День — окно, чайник, часы. Ночь — стены, сердце, потолок.
Она позвонила ему один раз. Трубку взяли не сразу.
— Мам, я занят. Я потом, — сказал он чужим голосом, как будто это не мать, а назойливый звонок из банка.
И не перезвонил.
На восьмой день Мария Павловна проснулась от того, что не могла вдохнуть глубоко. Не боль, не приступ — просто воздух стал “коротким”. Она села на кровати и поняла: до телефона в коридоре она, может, и дойдёт… но потом обратно — уже не факт.
Она легла, как лежат люди, которые устали быть сильными. Закрыла глаза. И вдруг увидела — не сон, не кино, а будто кто-то открыл старую дверцу внутри головы.
…Лето. Она — девчонка в ситцевом платье, бежит по двору, смеётся. На скамейке сидит Паша, ещё живой, молодой, с руками, которые пахнут мастерской. Он ловит её взгляд и поднимается так, будто весь мир — это она одна.
— Маш, — говорит он, и у неё внутри всё собирается в комок: радость, стыд, смелость.
…Потом свадьба — не роскошная, а настоящая: столы в школьном спортзале, музыка из магнитофона, родители, которые сперва спорили, а потом вдруг улыбались друг другу, потому что спорить оказалось бессмысленно — дети всё равно любят.
…Потом Роман маленький, в пижаме, кривит буквы, а Паша учит его завязывать шнурки. И всё так просто. Всё так правильно.
Картина оборвалась, как если бы кто-то хлопнул ладонью по выключателю.
Мария Павловна открыла глаза. Было темно. Часы тикали громко, почти нагло.
И тут — шорох ключа в замке.
— Мам? Мам! — Роман ворвался, как в пожар. Без куртки застёгнутой, без привычной уверенности — на лице страх, настоящий, не показной. — Мамуля… ты чего молчишь?
Он метнулся к ней, нащупал пульс, будто знал как. Пальцы у него тряслись сильнее, чем у неё утром.
— Сейчас… сейчас… — и уже набирал скорую.
Мария Павловна хотела сказать “не надо”, но голос был будто в чужом горле.
Роман сел рядом на пол. Не на стул — на пол, как мальчишка. Взял её ладонь и прижал к губам.
— Мам… прости… — сказал он и вдруг сорвался. — Мне отец приснился. Не так, как обычно… Он просто стоял, молчал. И… — Роман запнулся, сглотнул. — И показал мне твои таблетки. Пустой блистер. Я проснулся и понял, что ты там одна… Что я… я…
Он не договорил. Потому что дальше было слово, которое ему всю жизнь не давалось: “виноват”.
Скорая приехала быстро. Врачи говорили коротко, делово. Увезли.
Мария Павловна очнулась уже в палате — белый потолок, капельница, тишина, которая не давит, а держит.
Роман приходил каждый день. Не “заскакивал”, не “по пути”, а приходил — сидел, слушал, спрашивал:
— Мам, как ты? Что сказал врач? Ты чего хочешь: суп? фрукты? чай?
Она впервые за много лет слышала вопросы, в которых есть не просьба, а забота.
Через три недели её выписали. Роман приехал за час до назначенного времени и топтался в коридоре, пока медсестра не сказала:
— Мужчина, вы ей сын? Так вот вид у вас такой, будто вы сами сейчас у нас останетесь.
Дома Мария Павловна остановилась на пороге и не сразу поняла, что не так.
Не “евроремонт”, не люстры. Просто холодильник был полный. На столе — пакет с лекарствами, дорогими, правильными. На подоконнике — цветы. И не букет “на отстань”, а те, которые она любила: скромные, без пафоса.
— Ром… — она повернулась к сыну. — Ты чего…
Он сразу поднял ладони, как школьник на контрольной:
— Мам, только не начинай. Пенсию свою оставь себе. Слышишь? Тебе. А я… я разберусь. Я должен был раньше. Просто… — он замолчал, подбирая слова. — Я как будто жил, а тебя рядом не видел.
Мария Павловна хотела сказать привычное: “Да ладно, не выдумывай”. Но язык не повернулся. Потому что она вдруг поняла: если сейчас снова сделает вид, что ничего не было, всё вернётся обратно.
Она просто кивнула и впервые за долгие годы позволила себе то, что всегда запрещала: расплакаться — не от обиды, а от облегчения.
С тех пор Роман приезжал часто. Иногда с детьми. Иногда один. Они ужинали, спорили о пустяках, смеялись. Мария Павловна не стала “новым человеком” — она всё так же была строгой, привычной, математической. Но внутри у неё появилась тихая уверенность: теперь она не банкомат, не запасной кошелёк. Она — мама.
А Роману иногда снился отец. Без просьб и без слов. Просто обнимал — и всё.