«Вы меня куда везёте, это розыгрыш?» — невеста замерла, когда машина остановилась у кладбища.

Ровно в четыре часа дня Катерина стояла перед огромным зеркалом в зале торжественных церемоний. Идеальная невеста в кремовом платье, которое она выбирала три долгих месяца, которое сидело на ней безупречно. Высокая укладка с жемчужными шпильками. Визажист совершил чудо. Макияж подчеркивал синеву её глаз, делал черты лица мягче, нежнее, женственнее. Это было прекрасное отражение.

— Катя, ты готова?

В дверях возник Артём. Её жених. Высокий, широкоплечий, в безупречном сером костюме. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, а в глазах откровенное, безудержное счастье.

— Готова — выдохнула она и вцепилась в его руку, как в якорь.

Церемония прошла как один прекрасный, отлаженный сон. Речь представителя ЗАГСа, прикосновение колец, шуршание страниц в книге актов. Родители Артёма, Валентина Сергеевна и Пётр Николаевич, украдкой утирали слёзы. Её мама, Ольга Александровна, сжимала в кулачке промокший платок и улыбалась сквозь мокрое стекло слёз. Отец, Михаил Викторович, стоял рядом с каменным, непроницаемым лицом, но Катя знала — он просто держится из последних сил, чтобы не расплакаться при всех. Грохот аплодисментов. Слепящие вспышки фотокамер. Всё было… идеально.

Так, как она и мечтала все эти полтора года, с той самой секунды, когда Артём опустился перед ней на колено в полумраке дорогого ресторана, зажав в пальцах блестящее колечко.

— Поздравляю, Катерина Захарова, — его тёплое дыхание коснулось её уха, когда они выходили из здания, уже мужем и женой.

— И тебя, муж, — сказала она, и они оба рассмеялись, беспечно, молодо.

На улице их уже ждала толпа. Крики, смех, объятия. Лепестки роз взметнулись в воздух, смешавшись с белыми крыльями выпущенных голубей. Катерина чувствовала себя принцессой из сказки, той самой, что вот-вот уедет в хрустальной карете к своему счастью. Вот он, тот самый день.

К крыльцу, как по волшебству, подкатил белоснежный лимузин, увитый лентами и живыми цветами. Из машины вышел водитель — мужчина средних лет в тёмном костюме и форменной фуражке, с густой, окладистой бородой и усами.

— Молодожёны, прошу, — произнёс он с лёгким, незнакомым акцентом, придерживая дверь.

Катя уже собралась ступить внутрь, как вдруг водитель резко обернулся к Артёму.

— Простите, молодой человек, там вашей матери, кажется, нехорошо стало. Видел, как её поддерживали. Может, вам стоит зайти? А я пока посажу вашу невесту, чтобы не стояла на жаре в таком платье.

Артём нахмурился. «Мама? Что с ней?»

— Точно не знаю, но её увели обратно в здание. Вроде голова закружилась.

— Катя, подожди минутку, я сейчас! — Он бросился назад, к входу, растворяясь в толпе.

Водитель галантно помог Катерине устроиться на заднем сиденье. Кожаные кресла были мягкими, прохладными. Она откинулась, машинально разглаживая шелковые складки платья, и вдруг услышала резкий, гулкий щелчок — все двери захлопнулись разом. Мотор взревел.

Машина рванула с места так, что её отбросило на спинку сиденья.

— Эй! — взвизгнула она. — Подождите! Жених ещё не сел!

Водитель не ответил. Лимузин с визгом шин вылетел со стоянки и понёсся по улице. Катерина дёрнула ручку двери. Заблокировано. Нажала кнопку опускания стекла. Мёртво.

— Вы что делаете? Остановитесь немедленно!

Сердце колотилось где-то в горле, гулко, дико. В голове мелькали обрывочные, нелепые, страшные мысли. Похищение. В день свадьбы. Это какой-то бред, кошмар.

— Слушайте, если это розыгрыш, то он очень, очень глупый! — крикнула она, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мой муж сейчас вызовет полицию!

Водитель молчал. Его глаза в зеркале заднего вида были холодными, сосредоточенными. Машина неслась по городу, лихо лавируя между потоками машин. За окном мелькали светофоры — красный, зелёный, снова красный. Он игнорировал их все.

Катерина дрожащими пальцами достала телефон. Набрала номер Артёма. Гудки. Один, второй, третий. Он не слышит. Она позвонила снова. И ещё. Бесполезно.

— Навигатор показывает, что мы едем к больнице, — вдруг произнёс водитель. Его голос был спокойным, будничным, будто он комментировал погоду. — Там ремонт на центральной дороге. Сворачиваем через переулки.

— Какая больница? О чём вы говорите? — Паника, густая и липкая, поднималась комом к горлу.

— Та самая, куда везут вашу свекровь. Мы просто едем другим маршрутом.

Это прозвучало так… нормально. Так логично, что Катерина на секунду ухватилась за эту соломинку. Может, она сходит с ума? Может, всё объяснимо?

Но машина свернула не туда. Вместо широкого проспекта они выскочили на узкую улочку, потом на другую. Дома за окном становились ниже, старее, облупленнее. Городской пейзаж таял, оставаясь позади.

— Это точно не дорога к больнице, — прошептала она, уже не ожидая ответа.

Ещё несколько минут бешеной езды по глухим улицам, и лимузин с лёгким скрипом въехал в полуоткрытые чугунные ворота. За ними потянулись потрескавшиеся асфальтовые аллеи, ряды серых памятников, утопающие в зарослях. Катерина обмерла.

Это было старое городское кладбище.

Машина плавно остановилась у центральной аллеи. Водитель заглушил двигатель, вышел и открыл заднюю дверь.

— Выходите, пожалуйста.

— Я… я никуда не выйду, — её голос предательски дрожал, разбиваясь о мёртвую тишину вокруг. — Что это? Что вы задумали?

Водитель протянул руку.

— Не бойтесь. Я не причиню вам вреда. Просто выйдите. Мне нужно вам кое-что показать.

Катерина, не чувствуя ног, движимая лишь слепым животным страхом и полной потерей ориентации, вышла. Платье волочилось по пыльной земле, кремовый шелк моментально покрывался серой грязью.

— Идите за мной.

И он пошёл, не оглядываясь, уверенно шагая между рядами старых могил, среди покосившихся крестов и мраморных ангелов с отбитыми лицами. Бежать? Куда? Кругом была лишь мёртвая, давящая тишина, нарушаемая далёким, чужим гулом города. Она поплелась следом, судорожно вцепившись в телефон, как в последнюю связь с исчезнувшей нормальной жизнью.

Они свернули с главной аллеи, миновали несколько склепов с зарешеченными дверями, прошли мимо огромного памятника — ангел, закрывающий лицо руками — и остановились. Перед ними была небольшая, но ухоженная могила. Свежие цветы в вазе, чистая плита. На полированном чёрном мраморе было выгравировано: «Анна Григорьевна Ковальчук. 1935-2021. Любимая бабушка».

Водитель снял фуражку. Потом его пальцы потянулись к лицу. Он взялся за край бороды и медленно, с едва слышным звуком отклеил её, а следом и густые усы. Катерина ахнула, отшатнувшись так, что каблук вонзился в мягкую землю. Перед ней стоял Дмитрий. Дима. Её бывший. Тот самый.

— Привет, Катя, — сказал он мягко, почти нежно, и в этой интимности, в этом тоне, знакомом до боли, было что-то невыразимо чудовищное. — Прости за такой сюрприз. Но я не мог иначе.

Мир завертелся, почва поплыла под ногами. Катерина судорожно ухватилась за холодный край соседнего надгробия, чтобы не рухнуть.

— Ты… это ты.

Она не могла выговорить больше. Горло сжалось.

— Я, — просто кивнул Дима. Его лицо, теперь знакомое и одновременно чужое, было странно спокойным, почти умиротворённым. — Знаешь, сегодня особенный день. Не только для тебя. Для нас обоих. И я подумал: «А почему бы не включить в этот день человека, который так много для нас значил?»

Он повернулся к мраморной плите, и его голос стал тише, проникновеннее.

— Бабуля, вот она, Катя. Ты же помнишь её? Она приходила к нам на дачу. Помнишь, как вы пили чай с малиновым вареньем? Ты её так любила. Говорила, что она девушка с золотым сердцем. Что мне повезло.

Катерина молчала. Шок сковал её, как ледяной панцирь. Она смотрела на его профиль, на серьёзное, сосредоточенное лицо, обращённое к могиле.

— Я привёз её, чтобы ты нас благословила, — продолжал он, словно ведя обычный, душевный разговор. — Благослови на долгую семейную жизнь. Я обещаю тебе, что буду беречь её. Что мы будем счастливы. Обещаю.

Он замолчал, постоял несколько секунд в тишине, потом перекрестился широким, размеренным жестом и обернулся к Катерине. В его глазах стояла какая-то мутная решимость.

— Знаешь, когда бабуля умирала, я ей пообещал. Прямо вот так, держа её руку. Пообещал, что мы будем вместе. Как она хотела. Что я всё исправлю.

— Дима, — прошептала Катерина, и её собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Ты понимаешь, что делаешь? Это… похищение. Это преступление.

— Преступление? — Он тихо усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Катя, ты выходила замуж за другого. Вот это — преступление. Против меня. Против нас. Против того, что у нас было.

— У нас ничего не было! Мы расстались три года назад!

— Расстались? — Дима сделал шаг вперёд. Она отпрянула. — Нет, ты просто сбежала. Испугалась. Испугалась того, что было между нами. Испугалась настоящих чувств.

— Я не испугалась! Я поняла, что мы не подходим друг другу!

— Не подходим? — Его голос, ещё секунду назад мягкий, стал твёрдым, как сталь. — А кто звонил мне пьяной среди ночи, через полгода после нашего «расставания»? Кто писал, что скучает? Кто приходил на встречу через год и рыдал у меня на плече, говорил, что ни с кем не может быть так хорошо?

Катерина замерла. В памяти, сквозь туман паники, всплыл тот вечер. Да, было. Артёма тогда ещё не было. Была чёрная полоса, увольнение, одиночество, которое грызло изнутри. И Дима… Дима был рядом. Он обнял, утешал, говорил правильные слова. И на секунду это показалось спасением. Всего на одну слабую, глупую секунду.

— Это было давно, — выдохнула она, чувствуя, как дрожь поднимается по спине. — Это ничего не значило.

— Для тебя, может, и нет. Для меня значило всё. Я понял тогда, что ты одумалась. Что ты вернёшься. Что нам суждено быть вместе. А ты… ты собралась выходить замуж. За какого-то… Артёма. Который даже не знает тебя по-настоящему!

— Он знает меня лучше, чем ты когда-либо знал! — вырвалось у неё, отчаянно, с вызовом.

Дима дёрнулся, будто её слова были физическим ударом. Его лицо исказила гримаса боли и ярости.

— Не говори так, — прошипел он. — Не смей. Я любил тебя больше, чем себя. А ты… ты предала нас. Предала бабушкину веру в нас.

— Дима, послушай, — Катерина попыталась вдохнуть глубже, собрать остатки рассудка. — То, что было — это прошлое. Я изменилась. Ты изменился. Мы стали другими людьми. У меня теперь есть Артём. Я люблю его. Я вышла за него замуж!

— Нет. — Он покачал головой с каким-то странным, почти детским упрямством. — Ты не вышла. Церемония была, да. Но свадьбы не было. Гости ждут, а невесты нет. Значит, свадьба не состоялась.

Ледяная волна прокатилась по её телу от макушки до пят.

— Что… что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты дала нам второй шанс, — он сказал это просто, как нечто само собой разумеющееся, сделав ещё шаг. Она отступила к могильной плите, чувствуя холод камня через тонкую ткань платья. — Всего один шанс. Проведи со мной немного времени. Неделю. Вспомни, как нам было хорошо. И если через неделю ты всё ещё захочешь вернуться к этому своему Артёму… я отпущу тебя. Обещаю.

— Я не верю тебе.

— Ах, не веришь? — На его лице промелькнула тень чего-то знакомого, того старого, едкого сарказма. Он медленно достал из кармана свой телефон, разблокировал его и развернул экран к ней.

Катерина увидела папку с фотографиями. Их фотографии. Те самые, интимные, тёплые, глупые, которые они делали в те первые месяцы, когда всё казалось вечным. Она умоляла его удалить их после расставания. Он клялся, что удалил.

— Ты… сохранил их? — прошептала она, и в её голосе был уже чистый, неразбавленный ужас.

— Конечно. Это же наши воспоминания. Наша история. — Его палец скользнул по экрану. — И знаешь, что ещё? Я немного… поработал в фоторедакторе. Вот, смотри.

На экране мелькнуло её лицо. Но это было не старое фото. Она была в клубе, в каком-то тёмном баре, её обнимал незнакомый мужчина. Ещё одно: она выходила из дверей сомнительной гостиницы. Ещё.

— Это фальшивки! — закричала она, чувствуя, как по щекам текут горячие, бессильные слёзы. — Это же подделки!

— Конечно, фальшивки, — спокойно согласился он. — Но кто поверит? Твои родители? Родители Артёма? Все те самые гости на твоей «свадьбе», которая так и не началась? Все получат эту папку. С комментариями. Все увидят, что невеста сбежала не просто так. Что у неё была двойная, грязная жизнь. Что она обманывала жениха прямо у него за спиной.

— Ты не посмеешь…

— Посмею. — Его голос не дрогнул. Он смотрел на неё без колебаний. — Если ты сейчас не сделаешь то, что я скажу, я нажму одну кнопку. Рассылку настроил давно. И твоя репутация, Катя. Твоя чистая, безупречная жизнь, которую ты построила… она рассыплется в прах. За один час.

Катерина чувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног. Опоры не было. Только он, это кладбище, и этот экран, сияющий в полумраке.

— Что? — прошептала она. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Напиши ему. Артёму. Сейчас. — Он протянул ей свой телефон, открыв окно нового сообщения. Контакт был подписан «Муженёк». — Напиши: «Прости. Я была неправа. Я люблю Диму. Уезжаю с ним. Всё кончено. Не ищи».

— Ты сошёл с ума…

— Может быть, — он пожал плечами. — Но у тебя нет выбора, золотце. Или ты пишешь это сообщение, и мы спокойно уезжаем отсюда, чтобы начать всё сначала. Или… — Его палец завис над экраном, над иконкой облачного хранилища. — Я нажимаю. И твоя сказка, Катя, превращается в грязный триллер. Выбирай.

— Артём не поверит, — выдавила она, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Он знает меня. Он меня знает!

Дима усмехнулся, и в этой усмешке была ледяная жалость.

— Знает? Он знает тебя год с небольшим. Я знал тебя три года. Жил с тобой, дышал тобой. Кто из нас, ты думаешь, знает тебя лучше? А потом, — он постучал ногтем по экрану телефона, — у меня есть доказательства. Фотографии. Видео. Подправленная, да, но очень убедительная переписка. У него есть только вера в тебя. А вера, Катя, рушится мгновенно, когда на неё обрушивается гора улик.

Слёзы, которые она сдерживала, хлынули градом. Они текли по щекам, смешиваясь с тональным кремом, пачкали воротник платья. Руки дрожали так, что она едва удерживала собственный телефон.

— Дима, пожалуйста, — её голос сорвался на жалобный шёпот. — Не делай этого. Умоляю.

— Я и не хочу делать, — сказал он с искренним, как ему казалось, сожалением. — Правда, не хочу. Но ты не оставляешь мне выбора. Либо ты со мной. Либо я разрушаю всё, что ты так старательно строила с этим… Артёмом. До последнего кирпичика.

— Это не любовь, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза, пытаясь достучаться до того, что, может быть, ещё оставалось в нём человеческого. — Это манипуляция. Это насилие.

— Называй как хочешь, — он пожал плечами, и все её слова разбились о каменную стену его убеждённости. Он поднял телефон, его палец завис над экраном. — У тебя тридцать секунд.

Тридцать.

Двадцать восемь.

— Подожди…

— Двадцать семь.

Двадцать шесть…

— Я напишу! — выкрикнула она, сломленная. — Я напишу, только остановись!

Дима опустил руку. Его лицо осветила странная, торжествующая нежность.

— Давай. Телефон.

Катерина дрожащими, почти не слушающимися пальцами судорожно выудила из клатча свой телефон. Экран был испещрён трещинами от падения в лимузине. Она открыла сообщения. Диалог с Артёмом. Последнее сообщение от него сияло наверху, словно насмешка: «Люблю тебя, моя жена». Отправлено два часа назад. Целая вечность назад.

Она набрала текст. Каждая буква давалась с нечеловеческим усилием, будто клавиши были раскалёнными. «Прости. Я была неправа. Люблю Диму. Уезжаю с ним. Всё кончено. Не ищи».

— Отправляй, — его голос прозвучал прямо над ухом. Он стоял сзади, дышал ей в волосы, наблюдая за каждым движением.

Катерина смотрела на экран. На эти чудовищные слова, на ложь, которая разорвёт сердце самому дорогому на свете человеку и навсегда убьёт его веру в неё. Но если она не отправит… Дима разошлёт подделки. Родители увидят. Гости. Мир рухнет иначе, но рухнет наверняка. Выбора не было. Вообще не было. Она нажала «отправить».

— Молодец, — прошептал Дима и ловко выхватил телефон из её ослабевших пальцев. Он взглянул на экран, на ушедшее сообщение, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Знаешь, мне всегда не нравились эти штуки. Они отвлекают людей от настоящей жизни. От настоящих чувств.

Он небрежно швырнул телефон на каменную плитку у подножия могилы. Потом, методично, с размаху, ударил по нему тяжёлым ботинком. Раз. Хруст стекла. Два. Треск пластика. Три. Корпус разлетелся на несколько частей, микросхемы и осколки рассыпались по земле.

— Связь нам больше не нужна, — констатировал он спокойно, словно только что выбросил мусор.

Катерина смотрела на обломки. Это был не просто телефон. Это была последняя тонкая ниточка, связывавшая её с прежней жизнью, с Артёмом, со спасением. Теперь она была окончательно отрезана от мира. Изолирована. В клетке.

— А теперь пойдём.

Дима взял её за руку. Крепко, властно, но без видимой жестокости. Как будто вёл подругу на прогулку.

— Лимузин мы здесь оставим. Уже отработал своё. Моя машина припаркована у дальних ворот. Пойдём пешком, подышим свежим воздухом, успокоишься.

Он повёл её по узким, запущенным дорожкам, петляющим между могил. Катерина шла, спотыкаясь о корни и неровности, почти не видя пути сквозь пелену слёз. Платье, её прекрасное кремовое платье, цеплялось за сухие ветки кустов, рвалось с тихим шелковым хрустом, волочилось в пыли и грязи. Она была невестой несколько часов назад. Теперь она была пленницей в грязном, изорванном подобии свадебного наряда.

У дальних, почти заросших ворот кладбища действительно стоял неприметный серый седан, видавший виды. Дима открыл заднюю дверь.

— Садись.

Она села, погружаясь в затхлый запах старого салона, смешанный с ароматом соснового освежителя. Дима наклонился к бардачку, порылся в нём и достал… металлические наручники. Обычные полицейские наручники.

— Прости, — сказал он без тени сожаления, — но мне нужно быть уверенным. На всякий случай. Чтобы ты не попыталась выпрыгнуть на ходу или ещё чего не выкинула. Эти замки на дверях не такие надёжные, как в лимузине.

Он пристегнул один браслет к её тонкому, изящному запястью, а другой — к стальной ручке над дверью. Катерина дёрнула руку автоматически, проверяя. Крепко. Очень крепко. Холодный металл впился в кожу.

Дима сел за руль, завёл мотор. Двигатель затарахтел неровно.

— Куда мы едем? — спросила Катерина тусклым, безжизненным голосом.

— Туда, где нас никто не найдёт, — так же просто ответил он и тронулся с места.

Они ехали молча. Город остался позади, сначала в виде огней на горизонте, потом и вовсе растворился в темноте. Широкая трасса сменилась просёлочной дорогой, та — разбитой колеёй. За окном поплыли бескрайние поля, тёмные перелески, редкие огоньки заброшенных деревень.

— Ты всегда говорила, что мечтаешь о тишине, — внезапно произнёс Дима, не отрывая взгляд от темнеющей дороги. — Что устала от городской суеты. Что хочешь домик в деревне, с речкой, где можно сидеть на крыльце с книгой и никуда не торопиться. Помнишь?

Катерина молчала, уставившись в окно.

— Я помню всё, что ты говорила, — продолжал он, и в его голосе зазвучали странные, почти мечтательные нотки. — Каждое слово. Каждую глупую, милую мечту. И знаешь что? Я осуществлю их. Ты увидишь, как хорошо нам будет. Тишина. Покой. Только мы.

Через час, когда сумерки окончательно сгустились, он свернул с просёлка на едва заметную грунтовку, ведущую в чащу леса. Впереди показались тёмные силуэты изб. Заброшенная деревня. Покосившиеся заборы, дома заросшие бурьяном огороды. Лишь в одном или двух окнах тускло теплился свет.

— Вязники, — объявил Дима с какой-то гордостью. — Деревня, где родилась моя бабушка. Здесь у неё был дом. После её смерти он… достался мне. Я иногда приезжаю сюда. Отдохнуть от всего мира. Подлечиться.

Машина, подпрыгивая на ухабах, остановилась у деревянного дома на самом краю деревни. Дом был старым, но не развалившимся. Забор покосился, краска облупилась, но крыша была целой, окна не выбиты. Калитка висела на одной петле. Сорванный звонок болтался, издавая тихий, жалобный бренчащий звук от ветра. Занавески в окнах были плотно задёрнуты.

Дима вышел, обошёл машину, отстегнул наручники от ручки, но не освободил её запястье.

— Выходи.

Катерина выбралась на землю. Ноги затекли и не слушались, онемевшие икры пронзила острая боль. Платье висело на ней грязным, бесформенным тряпьем.

— Добро пожаловать домой, — сказал Дима и толкнул скрипучую калитку.

Они прошли через заросший, заброшенный двор. Трава была по колено. У крыльца валялись прогнившие доски, ржавая бочка, забытые вёдра. Дима достал ключ, отпер тяжёлую деревянную дверь. Изнутри пахнуло холодом, сыростью, пылью и чем-то ещё — затхлостью забвения.

Он щёлкнул выключателем. Тусклая лампочка под потолком озарила жёлтым светом маленькую прихожую. Старый половик, кривые крючки для одежды, замутнённое пятнами зеркало, в котором Катерина увидела бледное, искажённое страхом лицо в разорванном подвенечном платье. Дальше была комната с русской печью, грубым деревянным столом, табуретками. Ещё дальше, в проёме двери, угадывалась спальня.

— Располагайся, — сказал Дима, запирая входную дверь на ключ и цепочку. — Сейчас я принесу воды из колодца, ты попьёшь, умоешься. Приведешь себя в порядок.

Катерина стояла посреди комнаты и дрожала. Мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла изнутри. Не от холода — в доме было душно. А от чудовищного, окончательного осознания. Утром она просыпалась невестой, в предвкушении счастья. Вечером она оказалась в заброшенной деревне, в доме своего безумного бывшего, прикованная наручниками к самой страшной реальности.

— Дима… пожалуйста… — она попыталась вновь, в последний раз, и её голос был тихим, разбитым. — Отпусти меня. Мы можем всё обсудить. Поговорить нормально, спокойно. Но не так. Это… это неправильно.

— Неправильно было то, что ты собралась замуж за другого, — ответил он невозмутимо, наливая воду из пластиковой бутылки в стакан. Его движения были точными, хозяйскими. — Вот это было неправильно. А я просто исправляю твою ошибку.

Он протянул ей стакан. Катерина взяла его дрожащими руками, пальцы скользнули по мокрому стеклу, и она сделала маленький глоток. Вода была тёплой, затхлой, но хоть немного смочила пересохшее, сжатое от страха горло.

— Хорошо, — кивнул Дима, удовлетворённо. — Теперь пойдём вниз.

— Вниз? — Катерина почувствовала, как холодный укол пронзает живот. — Куда?

— В подвал. Там будет твоя комната. Пока ты не привыкнешь к новому дому и не успокоишься.

Она застыла. «Что?»

— Я не могу рисковать, — объяснил он спокойно, как врач, сообщающий о необходимости неприятной, но жизненно важной процедуры. — Ты можешь попытаться сбежать. Закричать. Позвать на помощь через окно. Поэтому первое время ты проведёшь в… безопасном месте. Где будешь в покое. Где ничто не будет тебя тревожить. А когда поймёшь, что мы созданы друг для друга, что я делаю это из любви, я верну тебе свободу. Всю, какую захочешь.

— Дима, нет, — её голос сорвался на надрывный шёпот. — Пожалуйста, не надо этого. Не надо…

Но он уже наклонился, откинул старый, вытертый до дыр ковёр в углу комнаты. Под ним оказался массивный деревянный люк с железной скобой. Он потянул за неё. Люк открылся с глухим, скрипучим стоном, выпустив наверх волну сырого, холодного воздуха, пахнущего плесенью и землёй. В чёрной проваливающейся глубине угадывались крутые ступени.

— Спускайся, — сказал он твёрдо, без колебаний.

— Я не пойду туда.

— Катя, — его голос мгновенно стал жёстким, как стальная проволока. — Не заставляй меня применять силу. Я не хочу этого. Искренне не хочу. Просто спустись. Там совсем не страшно, я обещаю.

У Катерины не осталось сил. Сил на сопротивление, на крик, на борьбу. Шок, усталость и леденящий ужас парализовали волю. Она медленно, как лунатик, подошла к зияющему провалу, ухватилась за холодный косяк и начала спускаться. Каждая ступенька скрипела под её весом, угрожая обломиться. Дима шёл следом, освещая путь холодным синим светом фонарика в телефоне.

Подвал оказался небольшим, вырытым прямо в земле. Побелённые известью стены, неровный земляной пол, низкий потолок с чёрными балками, по которым бежали серебристые паутины. В углу, на железных ножках, стояла старая раскладушка с тонким продавленным матрасом и сложенным в квадрат серым байковым одеялом. Рядом — пластиковое ведро с крышкой. И посередине пола, жутким, неопровержимым доказательством безумия, было вмуровано тяжеленное металлическое кольцо. К нему крепилась цепь. Длинная, толстая, ржавая в некоторых местах.

Катерина остановилась, не в силах сделать ни шага дальше. Дыхание перехватило.

— Это временно, — повторил Дима, обходя её и подходя к кольцу. — Просто мера предосторожности. Чтобы ты не наделала глупостей, о которых потом пожалеешь. Через несколько дней, когда ты успокоишься и поймёшь, что я не враг, а твой единственный друг, я уберу цепь. Дам тебе комнату наверху.

Он взял её за руку. Защёлкнул на её тонком запястье холодный металлический браслет, соединённый с цепью. Звук щелчка прозвучал в подвале гулко и окончательно. Другой конец цепи был намертво прикреплён к кольцу в полу. Катерина дёрнула руку автоматически. Цепь звякнула, позволив сделать пару шагов — до кровати, до ведра — но не дальше. До лестницы было метр-полтора непреодолимой пустоты.

— Я принёс тебе еды и воды на ночь, — он показал на пол у кровати, где стояла бутылка и пакет с бутербродами. — Если что-то срочно понадобится, стучи ложкой по трубе вот здесь, или в потолок. Я услышу.

Он поднялся на первую ступеньку и обернулся. Свет фонарика выхватывал из мрака его лицо — серьёзное, почти благостное.

— Спокойной ночи, Катюша. Выспись. Завтра будет новый день. Наш первый общий день.

Люк захлопнулся с тяжёлым, окончательным стуком. Щёлкнул замок. Свет исчез. Темнота, густая, абсолютная, липкая, обрушилась на неё. Катерина, спотыкаясь о цепь, опустилась на колени, потом поползла к кровати, нащупала край матраса и забилась в угол, зажав рот ладонью, чтобы не закричать, не завыть от ужаса. Звук, который вырвался, был похож на предсмертный хрип затравленного зверя.

Катерина не спала всю ночь. Она сидела на краю жёсткой кровати, прижав колени к груди, и вглядывалась в темноту. Время потеряло смысл, оно растягивалось в липкую, бесконечную паутину. Каждый скрип дома наверху, каждый отдалённый шорох в подполе заставлял её вздрагивать, сердце биться где-то в горле. Цепь на запястье была холодной и невероятно тяжёлой. Постоянное, неумолимое напоминание: это не кошмар, от которого можно проснуться в слезах на плече у Артёма. Это реальность. Самая чудовищная реальность из всех возможных.

Где-то наверху ходил Дима. Она слышала его шаги, мерные, спокойные. Скрип половиц, когда он переходил из комнаты в комнату. Плеск воды на плите. Звон посуды. Он жил своей обычной жизнью. Ужинал. Читал, может быть. Мыл пол. А она сидела в земляной яме, прикованная, как бешеная собака.

«Артём… О боже, Артём, что он сейчас думает?»

Картины вставали перед глазами, острые, как осколки стекла. Он получил то сообщение. Наверное, сначала не поверил. Подумал, что чья-то глупая шутка. Позвонил. Её телефон был уничтожен. Он метался, спрашивал у гостей. Потом… потом, когда не осталось никаких других версий, он перечитал эти слова: «Люблю Диму. Уезжаю с ним». И всё. В его мире рухнуло небо. Что он почувствовал? Боль? Непонимание? Ярость? Предательство? Слёзы снова хлынули по её лицу, горячие и бесполезные. Она вытерла их грязной ладонью. «Нельзя. Нельзя плакать. Нужно думать. Искать выход».

Она встала, заставив онемевшие ноги двигаться, и начала методичный, отчаянный осмотр своей тюрьмы. Цепь позволяла ей передвигаться в радиусе примерно трёх метров. Она ощупала стены — крепкие, каменные, местами сырые, покрытые слоем грубой побелки. Никаких окон. Никаких щелей. Только лестница, упирающаяся в непробиваемую деревянную дверь-люк. Кровать. Ведро. Бутылка с водой. Пакет с двумя бутербродами с колбасой. Больше ничего. Ни гвоздя, ни осколка, ни куска проволоки. Дима всё продумал.

Утром — Катерина предположила, что это было утро, потому что сквозь щели в люке пробились тонкие, пыльные лучи солнца, и наверху стало слышно больше движений — люк открылся. Свет, яркий и болезненный, ударил по глазам. Она зажмурилась.

Дима спустился с подносом в руках. Он был выбрит, волосы аккуратно зачёсаны, в чистой рубашке. Выглядел отдохнувшим и даже счастливым.

— Доброе утро, — сказал он бодро, как заботливый супруг. — Принёс завтрак. На, подкрепись.

На подносе стояла тарелка с овсяной кашей, кружка сладкого чая, кусок чёрного хлеба с маслом. Простая, даже скудная еда.

— Ешь. Тебе нужны силы, — он поставил поднос на край кровати.

Катерина смотрела на еду, и её желудок болезненно сжался. Тошнота, горькая и едкая, подкатила к горлу.

— Я не голодна.

— Катя, не будь ребёнком, — Дима присел на корточки рядом, на безопасном расстоянии от возможного удара цепи. Его глаза смотрели на неё с неподдельной заботой, и это было самое ужасное. — Я понимаю, ты зла на меня. Шокирована. Но ты должна понять, я делаю это для нас. Для нашего будущего. Я очищаю нашу любовь от всей этой грязи, что была между нами.

— Какое будущее? — прохрипела она, и её голос звучал чужим, измождённым. — Ты меня похитил. Ты держишь меня в подвале. На цепи.

— Временно, — повторил он своё заклинание. — Всего на несколько дней. Пока ты не поймёшь. Ты же умная девочка, Катюша. Ты всегда была самой умной. Поймёшь, что я прав. И всё наладится. Мы будем завтракать на кухне, смотреть на яблони в саду…

— Артём ищет меня. Полиция ищет меня!

— Полиция? — Дима усмехнулся, и в этой усмешке была абсолютная, леденящая уверенность. — Они получат информацию о твоём сообщении. О том, что взрослая, дееспособная женщина добровольно уехала со своим бывшим парнем сразу после свадьбы. Драматично, да, но не криминально. Они решат, что это твой осознанный выбор. Взрослая женщина имеет право уехать с кем хочет.

— Но я не уезжала добровольно!

— Но ты написала сообщение. Своими руками. Со своего телефона. Там нет намёков на угрозы, на насилие. Просто: «Прости, люблю другого. Всё кончено». Как они докажут, что это было принуждение? Твоё слово против твоего же текста и моих… убедительных фото.

Катерина закусила губу до боли. Он был прав. Чудовищно, неоспоримо прав. Она сама подписала себе приговор, отправив эту ложь. Теперь эта ложь работала против неё, отгораживая от мира прочной стеной недоверия.

— Ешь, — повторил Дима, и его голос стал мягче, почти умоляющим. — Пожалуйста. Мне не хочется видеть, как ты слабеешь. Я же люблю тебя.

Катерина, повинуясь не мысли, а древнему инстинкту выживания, взяла ложку. Каша была тёплой, безвкусной, но съедобной. Она заставила себя проглотить несколько ложек, потом отпила чаю. Сахар придал ей призрачной, короткой энергии.

— Молодец, — Дима улыбнулся широко, искренне обрадовавшись. — Вот так. Потихоньку. Вот так и будем привыкать к новой жизни. Ты увидишь, как нам будет хорошо. Тихо, спокойно, без всей этой городской суеты, которую ты так ненавидела.

Он забрал поднос и поднялся наверх. Дерево снова заскрипело под его весом. Люк захлопнулся. Замок щёлкнул.

День тянулся невыносимо, бесконечно. Катерина лежала на кровати и чувствовала, как тихий, нарастающий ужас безумия подкрадывается к краю сознания. Чтобы не сойти с ума, она пела про себя песни — те, что пела с Артёмом в машине. Вспоминала стихи, выученные когда-то наизусть, бормотала их в темноту. Считала до тысячи, потом вспоминала все номера телефонов, какие знала. Всё, лишь бы не думать о том, что происходит там, наверху, в мире, который продолжал жить без неё.

Вечером Дима снова спустился. Шаги по лестнице стали уже привычным предвестником новой порции унижения и страха. На этот раз он принёс ужин: мисочку с мутным куриным супом, ломоть чёрствого хлеба, одно морщинистое яблоко. Поставил поднос на табурет, а сам притащил ещё один и уселся напротив, как гость.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, разглядывая её пристально.

Как я могу себя чувствовать? — ответила Катерина глухо, не поднимая глаз с трещин на земляном полу.

— Я понимаю, что тебе тяжело. Но это пройдёт. Ты привыкнешь. И поймёшь, наконец, что я не враг. Я — единственный человек, который по-настоящему любит тебя. Всей душой.

— Ты не любишь меня, — выдохнула она, впервые за эти дни посмотрев ему прямо в лицо. В его глазах она искала хоть каплю сомнения, но находила лишь фанатичную убеждённость. — Ты владеешь мной. Это не любовь. Это болезнь.

Дима нахмурился, его брови сошлись в твёрдую, недовольную линию.

— Откуда тебе знать, что такое любовь? Твой Артём? Он знает тебя всего год. Год, Катя! — его голос дрогнул от неподдельного возмущения. — Я знаю тебя три года. Я знаю, что ты обожаешь клубничное мороженое, но ешь его только летом, потому что зимой «оно не то». Знаю, что ты дико боишься грозы и всегда зарываешься с головой под подушку, когда гремит гром. Знаю, что ты ревёшь над любым фильмом, где страдает собака. Знаю, что у тебя родинка на левом плече, которую ты всегда хотела свести, но боялась боли. Он это знает? Знает?!

Катерина молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он помнил. Помнил каждую мелочь. И это знание, такое интимное, в его устах звучало осквернением.

— Вот именно, — Дима откинулся на спинку табурета, удовлетворённо. — Он не знает тебя. Не так, как я. И никогда не узнает. Потому что настоящая любовь — это время. Это годы, прожитые вместе. Это знание каждой мелочи о другом человеке.

— Настоящая любовь — это уважение, — тихо, но чётко проговорила Катерина. Каждое слово давалось с усилием. — Это свобода. Это доверие. А ты… ты запер меня в подвале. Посадил на цепь, как злую собаку.

— Чтобы защитить! — резко перебил он, и его спокойствие впервые дало трещину. — Чтобы защитить тебя от тебя самой! От твоих же ошибок! Ты не ведаешь, что творишь, Катя. Ты бежала от меня, думая, что найдёшь кого-то лучше. Но никого лучше нет. И не будет.

Он встал так резко, что табурет заскрипел. Схватил поднос, почти не тронутый ужин.

— Спокойной ночи, Катя. Подумай над моими словами. Завтра поговорим ещё.

И снова — щелчок замка, и снова — всепоглощающая, давящая темнота.

На второй день заточения Катерина, стиснув зубы, заставила себя не просто выживать, а наблюдать. Сквозь пелену страха и отчаяния её мозг, натренированный годами работы с деталями, начал выхватывать мелочи. Когда Дима спускался, она, прикрыв глаза, прислушивалась. Он всегда носил с собой две связки ключей. Одна — большая, тяжёлая, с десятком ключей разного размера. Они гремели глухо, когда он входил в дом наверху. Она лежала где-то у входной двери — Катерина слышала характерный звук, когда он, вернувшись откуда-то, бросал её на полку или стол. Вторая связка… вторая была маленькой. Всего два ключа. И он не гремел ими. Потому что они висели у него на шее, на кожаном шнурке, спрятанные под футболкой. Катерина видела кончик этого шнурка, когда он наклонялся.

Она догадалась мгновенно, с леденящей ясностью. Большая связка — от дома, сарая, гаража в городе, кто знает. А маленькая… маленькая — от люка в подвал. И от этого проклятого замка на её цепи. Ключ к её клетке висел у него на груди, рядом с сердцем, которое он называл любящим.

Достать их. Нужно было достать эти ключи. Но как? Дима был осторожен, как паук. Он не подходил ближе, чем на длину вытянутой руки, всегда останавливался вне зоны досягаемости цепи. Не давал ни малейшего шанса схватить его, ударить, хоть как-то воздействовать. Нужно было заставить его ослабить бдительность. Сломать его оборону не силой — её у неё не было, — а чем-то иным.

На третий день Катерина изменила тактику. Когда Дима спустился с завтраком, она не отворачивалась к стене, как делала раньше. Она подняла на него глаза и тихо, почти смиренно сказала:

— Спасибо за еду.

Дима замер с тарелкой в руках, удивлённо подняв брови. Это была первая за три дня хоть сколько-то мирная фраза.

— Пожалуйста, — пробормотал он, осторожно ставя еду рядом.

— И… прости, что была грубой вчера, — продолжила Катерина, заставляя голос звучать искренне, ломая внутри себя каждую частичку сопротивления. — Просто… мне страшно. И непривычно. Но я начинаю понимать… что ты не хочешь сделать мне плохо.

Лицо Димы смягчилось. Напряжение в его плечах спало.

— Конечно, не хочу. Я же говорил. Я тебя люблю.

— Можно мне умыться? — спросила она, опустив глаза, изображая стыд. — И, может быть… сменить одежду? Это платье… оно грязное. И пахнет. И неудобно.

Дима задумался, оценивая её взглядом. Риск. Но в его глазах уже читалась победа. Он кивнул.

— Хорошо. Принесу тебе тазик с водой и полотенце. И найду что-нибудь из одежды. У бабушки остались вещи в сундуке.

— Спасибо, — Катерина даже попыталась растянуть губы в подобии улыбки. Это было похоже на оскал, но Дима, кажется, принял это за жест примирения.

Через час он вернулся с оцинкованным тазом, тёплой водой, куском грубого хозяйственного мыла, чистым, хоть и поношенным полотенцем. В руке он держал сложенное ситцевое платье в мелкий цветочек и толстую вязаную кофту.

— Я отвернусь, — сказал он, ставя таз на пол. — Переоденешься. Не пытайся ничего, хорошо?

— Хорошо.

Он отошёл к лестнице и встал спиной. Катерина, дрожа от отвращения и спешки, сбросила с себя вонючее, прилипшее к телу свадебное платье — последний символ разрушенного счастья. Она быстро умылась, смывая с себя грязь и пот нескольких дней кошмара. Потом надела платье. Оно было велико, пахло нафталином и давней пылью, но было чистым. Чистота, даже такая, дала призрачное ощущение, что она ещё человек.

— Готова, — сказала она, скомкав своё прежнее платье в жалкий комок.

Дима обернулся. Его взгляд скользнул по ней, и он одобрительно кивнул.

— Хорошо. Так тебе лучше. Проще. Естественнее.

Он забрал таз и грязное платье.

— Знаешь, Катя, — сказал он, задерживаясь у лестницы, — я очень рад. Очень. Что ты начинаешь понимать. Я же знал. Нам будет хорошо вместе. Увидишь.

Вечером он спустился снова, но на этот раз не с ужином, а с гитарой. Старой, потёртой, с потускневшими струнами.

— Помнишь? — спросил он, садясь на табурет и укладывая инструмент на колени. — Я играл тебе. Ты любила эту песню.

Он заиграл. Мелодия была до боли знакомой. Та самая, под которую они когда-то, в другую жизнь, танцевали босиком на кухне его старой квартиры, в три часа ночи, чуть пьяные от дешёвого вина и молодого счастья. Катерина слушала, и внутри у неё всё сжималось. Не от ностальгии. От ужаса. Потому что Дима пел тихо, с закрытыми глазами, с такой нежностью в голосе, словно между ними не пролегли три года разлуки, не было Артёма, не было свадьбы и этого сырого подвала. Словно они всё ещё были той парой.

— Красиво, правда? — спросил он, закончив песню и открыв глаза. В них светилось ожидание одобрения.

— Да, — выдавила Катерина, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Красиво.

— Я часто играл её, когда ты ушла, — признался он, поглаживая корпус гитары. — Она напоминала мне о тебе. О нас.

Он встал, поставил гитару прислонённой к стене.

— Завтра я принесу тебе книгу. Чтобы тебе не было скучно. Какой жанр любишь?

— Детективы, — ответила Катерина машинально, её мысли лихорадочно работали над другим «делом».

— Детективы? Хорошо. У бабушки, кажется, были. Найду.

На четвёртый день Катерина заметила, что её «смирение» работает. Дима становился менее осторожным. Он задерживался в подвале дольше, не просто принося еду, а садясь поговорить. Рассказывал о своих планах с растущим энтузиазмом: как они будут жить здесь, в деревне, как он найдёт удалённую работу, как заведут большой огород, кур, может, даже козу. Катерина слушала, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы, играя роль женщины, которая постепенно втягивается, смиряется. И Дима верил. Он жадно ловил её взгляд, её редкие слова, как манну небесную.

На пятый день, вечером, случился перелом. Он спустился с ужином и, к её внутреннему изумлению, сел не на табурет, а прямо на край её кровати. Пружины жалобно скрипнули под его весом.

— Как ты? — спросил он мягко, по-домашнему.

— Нормально, — ответила Катерина, глядя в тарелку с тушёной картошкой. — Устала немного. От одиночества. От темноты.

— Я понимаю, — он положил руку ей на плечо. Его прикосновение заставило её внутренне содрогнуться, но она не отстранилась. — Скоро это кончится. Ещё несколько дней, и я сниму цепь. Честно.

— Правда? — в её голосе прозвучала неподдельная, жадная надежда. И это не была игра. Мысль о том, чтобы сбросить этот холодный, тяжёлый браслет, была почти сладостнее мысли о побеге.

— Правда, — он улыбнулся, и его лицо в тусклом свете лампочки выглядело почти красивым, одухотворённым. — Если ты продолжишь вести себя хорошо… если я увижу, что ты не сбежишь при первой же возможности… мы начнём новую жизнь. Настоящую. Вместе.

Катерина посмотрела на него. Он был искренен. В этом была самая чудовищная часть кошмара. Он действительно верил в эту сказку. Верил, что они будут счастливы здесь, среди этой заброшенности, построив свою любовь на её страхе и его безумии.

— Дима, — сказала она тихо, почти шёпотом, глядя ему прямо в глаза. — Ты помнишь, как мы ездили на то озеро?

— Конечно, помню. Как же можно забыть? Мы купались до самого заката, пока не посинели, а потом жарили сосиски на костре. Дым ел глаза, но они были самыми вкусными в мире. И я поймал рыбу…

— Поймал, — он засмеялся тихим, счастливым смешком, каким смеются над хорошим детским воспоминанием. — Совсем маленькую, смешную. Но поймал!

— Ты сказала, что это самая красивая рыба на свете.

Катерина кивнула. В её памяти всплыла картинка: заходящее солнце, тёплая вода, запах дыма и его смеющиеся глаза. Другие глаза.

— Я любила тебя тогда, — сказала она тихо, и в её голосе не было фальши. Она и правда любила. Того Диму. Нежного, немного неуклюжего, с гитарой и глупыми стихами. Не этого оборотня в его шкуре.

— И я любил тебя, — он сжал её руку, и его ладонь была горячей и влажной. — И люблю до сих пор. Сильнее, чем тогда. Потому что теперь я понимаю, что терял.

Катерина медленно, будто под гипнозом, подняла свободную руку. Она коснулась его щеки, провела пальцами по щетине. Он замер, не дыша, его взгляд стал остекленевшим от потрясения и надежды.

— Можно я… тебя обниму? — выдохнула она, и голос её дрогнул так естественно, что не требовалось и игры. — Мне… мне так одиноко. И холодно.

Дима на секунду засомневался. В его глазах мелькнула старая, хищная осторожность. Но она была задавлена волной эмоций, захлестнувших его. Он кивнул, почти невероятно, и потянулся к ней.

Он обнял её крепко, почти отчаянно, впиваясь лицом в её волосы, в шею, дыша ей в кожу. «Катюша, Катюша…» — бормотал он. Катерина прижалась к нему, изображая покорность, а сама всем телом, каждым нервом чувствовала, как под тонкой хлопковой футболкой бьётся его сердце, а рядом — твёрдый контур ключей на шнурке. Она мысленно рисовала их форму.

Они сидели так несколько минут, которые показались ей вечностью. Дима гладил её по волосам, по спине, шептал обрывки слов, обещания, клятвы.

— Я так скучал, — пробормотал он, и его голос сорвался. — Так пусто было всё. Каждый день.

— Я тоже, — солгала Катерина, зарываясь лицом в его плечо, чтобы скрыть выражение глаз.

Потом он отстранился, с трудом, будто отрывая прилипшую кожу. Встал. Лицо его было просветлённым, почти святым.

— Мне нужно идти. Завтра увидимся. Завтра будет… лучше.

Он сделал шаг к лестнице.

— Дима, — окликнула его Катерина, когда он уже поставил ногу на первую ступеньку.

Он обернулся.

— Спасибо тебе. За… за всё.

Он улыбнулся такой широкой, детской улыбкой, что на мгновение она снова увидела того парня с озера.

— Не за что, родная. Спокойной ночи.

Люк захлопнулся. Замок щёлкнул.

Катерина выдохнула воздух, который, казалось, держала в лёгких с того момента, как он вошёл. Её тело била мелкая дрожь — не от страха, а от напряжения и отвращения. Но разум был холоден и ясен, как лезвие. Она заметила две важные вещи. Во-первых, когда Дима поднимался наверх, а потом ходил по дому, она чётко слышала скрип ступеней не только подвала, но и другой лестницы — ведущей на чердак. Значит, дом был двухэтажным, или имел чердачное помещение. Во-вторых, и это было главное, когда он наклонялся, расстёгнутый ворот его футболки открывал кожу и ту самую кожаную петлю со связкой ключей. Он начал ей доверять. Совсем чуть-чуть, по капле. Нужно было подождать ещё, дать этой иллюзии укорениться, дать ему расслабиться окончательно. И тогда, возможно, появится шанс.

На шестой день Дима принёс вечером не просто ужин. В его руках была бутылка дешёвого красного вина и два пластиковых стаканчика.

— Отпразднуем, — объявил он, и в его глазах плескалось возбуждение. — Неделю вместе. Наше новое начало.

Катерина заставила себя улыбнуться. Она пила медленно, крошечными глотками, делая вид, что пьёт больше, и незаметно выливая вино за кровать, в темноту. Дима выпил один стакан, потом другой. Алкоголь делал своё дело: его движения стали размашистее, щёки порозовели, язык развязался. Он начал рассказывать истории из их прошлого, смеялся громко и неестественно.

— Ты помнишь, как я впервые признался тебе в любви? — спросил он, наливая себе третий стакан. Его глаза блестели влажно.

— На крыше моего общежития, — кивнула Катерина, поддерживая игру. — Было холодно.

— Я принёс ту гирлянду, помнишь, китайскую, разноцветную, и развесил её на антенне. И чуть не свалился вниз, цепляясь за ржавые трубы! — он засмеялся, запрокинув голову. — Боже, как я нервничал! Думал, ты откажешь, рассмеёшься надо мной.

— Не отказала, — тихо сказала она, глядя в тёмное вино в стаканчике.

— Не отказала, — с серьёзностью пьяного повторил он и пристально посмотрел на неё. В его взгляде было что-то новое, настойчивое и пугающее. — Катя… а давай. Давай начнём всё заново. По-настоящему. Прямо сейчас.

— Как тогда? — осторожно спросила она, хотя уже догадывалась.

— Ну, знаешь… — он помялся, потупился, потом снова посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул огонь. — Как муж и жена. Мы ведь должны были пожениться. Просто… просто немного другая церемония получилась. Но суть-то не изменилась, правда?

Катерина почувствовала, как ледяная волна разливается по спине, сковывая мышцы. Она поняла. До конца поняла. Он хочет скрепить этот свой бредовый союз физически. Сделать её своей не только в его воображении, но и на самом деле. Чтобы цепь стала не только на запястье.

— Дима, я не знаю… — начала она, отодвигаясь.

— А когда узнаешь? — его голос мгновенно стал твёрже, в нём пропала пьяная мягкость. Он нахмурился. — Сколько ещё ждать? Я всё сделал для тебя. Всё!

Она увидела, как тень бешенства промелькнула по его лицу, и поняла, что сопротивление сейчас сломает всё. Сломает её шанс.

— Не сердись, пожалуйста, — прошептала она, опуская глаза в классическом жесте покорности. — Просто… дай привыкнуть. Ещё чуть-чуть.

Он долго смотрел на неё, его взгляд буравил её кожу. Потом он кивнул, резко, будто рубанув сам себя по сердцу.

— Выпей ещё. Выпей со мной.

Она отпила. Он придвинулся, и его дыхание, с запахом вина и чего-то кислого, обдало её лицо. Он прижал её к себе грубо, страстно, стал целовать её шею, лицо, губы. Она не отпиралась. Её тело стало деревянным, неживым, её сознание отделилось и парило где-то под потолком, наблюдая за тем, как он, тяжёлый и пьяный, валит её на продавленный матрас, как он делает с ней то, что хочет. Она лежала с закрытыми глазами, зубы стиснуты так, что челюсти свело судорогой. Она понимала: кричать, биться — бесполезно. Здесь, в подвале, на цепи. Это только разозлит его, лишит её последнего преимущества — его иллюзии о её смирении. Нужно было вытерпеть. Пережить. Чтобы выжить.

Когда всё закончилось, он тяжело дыша, обнял её, прижал к своему потному телу.

— Голова… что-то кружится, — пробормотал он, его речь стала заплетающейся. — Наверное, перебрал. И не ел ничего с обед…

— Отдохни, — сказала Катерина монотонным, безжизненным голосом, глядя в темноту над его головой. — Поспи немного. Я никуда не денусь.

— Правда? — он приподнялся на локте, пытаясь поймать её взгляд.

— Правда. Некуда мне бежать, — она посмотрела на него, и в её глазах, она надеялась, была пустота, которую он мог принять за покорность.

Он закрыл глаза, тяжёлое тело полностью обмякло рядом.

— Пять минут… только пять минут вздремну… — его слова потеряли чёткость, слились в одно бормотание.

Катерина лежала неподвижно, как труп. Она слушала его дыхание. Сначала оно было неровным, прерывистым, потом стало глубже, ровнее, перешло в лёгкий храп. Он спал. Алкоголь и физическая усталость сделали своё.

Тогда она медленно, с величайшей осторожностью, повернула голову. Шнурок с ключами. Он был виден. Футболка съехала набок, когда он укладывался, обнажив кожу на груди и петлю из кожи, туго завязанную на затылке. Два маленьких ключа тёмного металла лежали на его груди, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию.

Катерина осторожно приподнялась, убрала его тяжёлую, безвольную руку со своей талии. Её собственные руки дрожали. Она протянула пальцы к шнурку.

Дима пошевелился, крякнул во сне.

Катерина замерла, кровь застыла в жилах. Она боялась, что её сердцебиение, гулкое, как барабан, разбудит его.

Он выдохнул глубоко, повернул голову на другой бок и снова затих.

Она ждала. Считала секунды. Одна, две, три… десять. Минуту. Две. Тишину нарушал только его храп.

Потом снова потянулась. Медленно, миллиметр за миллиметром, она подцепила петлю пальцем и потянула вверх, выводя шнурок из-под ворота футболки. Дима поморщился во сне, губы его шевельнулись. Катерина остановилась, не дыша. Но он не проснулся. Наконец, связка с двумя ключами была у неё в руках. Они были тёплыми от его тела.

Сейчас начиналось самое опасное. Если он проснётся, когда она будет отпирать цепь… если услышит щелчок… Но выбора не было. Этот шанс мог больше не повториться.

Она медленно, с величайшей осторожностью, села на краю кровати. Подняла руку с браслетом, в который все эти дни была закована. Вставила меньший из двух ключей в замочную скважину. Повернула.

Тихий, но отчётливый щелчок прозвучал в тишине подвала, как выстрел.

Цепь разомкнулась и с глухим звоном упала на земляной пол.

Дима крякнул, заворочался, сморщив лицо. Катерина замерла, инстинктивно зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Но он лишь перевернулся на другой бок, подтянул колени к животу и снова погрузился в сон, его дыхание снова стало ровным.

Она медленно, как во сне, встала с кровати. Земляной пол был ледяным под её босыми ногами. Это ощущение свободы, отсутствия тяжёлого груза на запястье, было почти головокружительным. Она подошла к лестнице, поставила ногу на первую ступеньку. Дерево скрипнуло предательски громко.

Дима пошевелился на кровати, издал невнятное бормотание.

Катерина застыла, превратившись в слух. Он снова затих.

Она поднялась на следующую ступеньку. И ещё. И ещё. Каждый скрип был для неё пыткой. Наконец, она упёрлась в деревянную поверхность люка. Вставила второй ключ. Повернула. Ещё один щелчок, на этот раз громче. Она надавила плечом. Люк поддался, приподнялся. Она выбралась наверх в главную комнату, не стала закрывать люк за собой — это было бы слишком шумно.

Всё. Она была свободна. В доме. Теперь нужно было выбраться из самого дома. Быстро. Бесшумно. Пока Дима спит.

Катерина стояла посреди комнаты, дрожа от холода и дикого адреналина, который бил в виски. Голова кружилась. Руки тряслись так, что она едва удерживала связку ключей. Нужно было действовать. Сейчас. Прямо сейчас. Любая секунда могла стать роковой. В любой момент он мог проснуться, потянуться к ней, обнаружить холодное место на кровати и разбитую цепь.

Она огляделась. Комната была освещена одной тусклой лампочкой под потолком, затянутой паутиной. Старый обеденный стол, заваленный остатками еды, пустой бутылкой вина, хлебными крошками. На краю стола лежал его телефон. Рядом — табуретки, чёрная дыра русской печи, занавески на окнах, наглухо задёрнутые.

Телефон. Мысль ударила, как ток. Катерина метнулась к столу, схватила его. Чёрный, холодный прямоугольник в руке — единственная связь с миром. Она нажала кнопку. Экран вспыхнул, потребовав пароль. Четыре цифры. Её пальцы, дрожа, набрали его день рождения. «Неверно». Их дату знакомства. «Неверно». Дату, когда он сделал то самое предложение на крыше. «Неверно».

— Чёрт, — выдохнула она в тишину, чувствуя, как последняя надежда тает. Неважно. Неважно! Главное — выбраться отсюда. Найти людей. Крикнуть, заставить их позвонить.

Она бросила телефон на стол и подскочила к входной двери. Массивная, деревянная, с железной задвижкой и двумя замками — старым, ржавым и новым, блестящим. Она с силой дёрнула задвижку. Та с резким скрипом подалась. Теперь замки. Она посмотрела на связку ключей, зажатую в потной ладони. Два маленьких. От люка и от цепи. Большая связка, та самая, что всегда гремела у двери! Где она? Сердце, только что бешено колотившееся, будто провалилось в бездну.

Её взгляд лихорадочно обежал комнату. Стол — нет. Подоконники — пусто. Полки у печки — ничего. Может, в спальне? Та самая комната, куда она боялась даже заглядывать.

Катерина на цыпочках, прижимаясь к стене, чтобы не скрипеть половицами, проскользнула к соседней двери. Приоткрыла её. Спальня была маленькой, удушающей. Запах его одеколона, пота, безумия. Узкая кровать, старый шкаф, тумбочка. И на тумбочке — лежала она. Большая, тяжёлая связка ключей, блестящая в полумраке. Она схватила её, пальцы скользнули по холодному металлу, и она почти выбежала обратно в главную комнату.

У двери стояли резиновые сапоги, мужские, огромные. Не раздумывая, она скинула их с пола и сунула в них босые, заледеневшие ноги. Бегать по полям в ночи в чём-то другом было бы самоубийством. Она перебрала ключи на связке, её пальцы не слушались, ключи звенели, нарушая тишину. «Тише, тише, ради всего святого…» Наконец, один ключ вошёл в старый замок. Поворот — щелчок. Второй ключ — в новый. Ещё щелчок, более звонкий.

Она надавила на скобу. Дверь, со стоном отворачиваясь от косяка, подалась наружу. Ночной воздух, холодный, влажный и невероятно свежий, ударил ей в лицо. Катерина выскользнула в проём и прикрыла дверь за собой, не закрывая на замок — вдруг придётся вернуться?

Ночь поглотила её. Где-то на краю деревни, заливисто и тоскливо, лаяла собака. Ветер шуршал в бурьяне у забора и в листве старых яблонь, и этот звук был громче, чем всё, что она слышала последние дни.

Куда бежать? По главной, единственной улице — нет. Слишком открыто, слишком прямо. Дима, если проснётся и бросится в погоню на машине, настигнет её за минуты. Нужно идти через лес. Или краем деревни, от дома к дому, в тени.

Она вспомнила мельком увиденную картину, когда они въезжали сюда. Деревня — одна улица, дома по обе стороны. Их дом — на самом краю, почти у леса. За огородом начинался тот самый густой, чёрный ельник. В паре окон тогда горел свет. Значит, там были люди. Настоящие, живые люди. Нужно добраться до них. Упасть перед ними на колени, кричать, умолять.

Она ступила на разбитую дорожку, ведущую к калитке. Резиновые сапоги болтались на ногах, спотыкались о каждый камень, но они защищали от острых сучьев и колючек. Старое ситцевое платье, нелепое и лёгкое, развивалось на ветру, обдавая тело ледяным холодом. У порога она остановилась, обернулась.

Дом стоял тёмным, безмолвным силуэтом. Ни звука. Дима всё ещё спал тяжёлым, пьяным сном. Или… или уже не спит. Уже спустился в подвал. Увидел пустую кровать и разомкнутую цепь. Эта мысль, острая и ядовитая, вонзилась в мозг, заставила кровь бежать быстрее.

Она толкнула калитку. Та издала протяжный, душераздирающий скрип, который, казалось, разорвал саму ткань ночи. Катерина застыла, вжавшись в тень забора, слушая. В ответ — только лай той же собаки, теперь уже ближе. И ветер.

Она проскользнула наружу и прижалась к внешней стороне забора, двинувшись вдоль него, стараясь слиться с темнотой. Ноги, непривычные к такой обуви, спотыкались о корни и камни, вывороченные из земли. Она чуть не упала, схватившись за колючие доски забора, чтобы удержаться. Впереди показался следующий дом. Окна — тёмные, пустые глазницы. Забор покосился и почти упал. Двор зарос бурьяном в человеческий рост. Заброшенный.

Она прошла мимо, сердце сжимаясь от разочарования. Ещё один дом. Та же картина: разруха и тишина. Третий дом. И здесь — в маленьком окошке за ситцевой занавеской тускло, но упрямо горел свет.

Катерина остановилась, переводя дух. В груди колотилось что-то горячее и хрупкое — надежда. Нужно подойти. Постучать. Но что, если… что если эти люди знают Димy? Деревня маленькая, все друг друга знают. Вдруг они ему поверят, а не ей? «Мол, твоя девушка с приветом, Дима, забери её». Нет. Неважно. Любой риск лучше, чем остаться здесь, наедине с его пробуждающимся безумием. Нужен телефон. Хотя бы телефон.

Она подошла к калитке, легонько толкнула её. Та открылась с жалобным писком. Двор был не таким запущенным, аккуратным. Катерина, шаркая огромными сапогами, пересекла его и поднялась на низкое, скрипучее крыльцо. Затаив дыхание, постучала в дверь. Стук прозвучал жалко, неслышно.

Она постучала громче. Отчаяннее.

— Есть кто-нибудь? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Пожалуйста… откройте. Мне нужна помощь.

Внутри что-то зашуршало. Потом… свет в окне погас. Резко, окончательно. Окно превратилось в такое же чёрное пятно, как и все остальные.

Катерина замерла, не веря своим глазам. Почему? Они испугались? Услышали женский голос ночью и решили, что это приведение или пьяная? Отчаяние, горькое и кислое, подкатило к горлу. Она застучала в дверь уже кулаком, уже не думая о тишине.

— Пожалуйста! Я не причиню вреда! Мне просто нужен телефон! Позвонить! Откройте!

Но дверь оставалась глухой, немой. За ней была лишь напряжённая, испуганная тишина. Катерина поняла. Здесь, в этой глуши, ночью, не открывают. Никому. Особенно незнакомой женщине. Она спустилась с крыльца, пошатываясь. Слёзы жгли глаза, но она смахнула их тыльной стороной грязной руки. Нужно дальше. Искать другой дом. Или идти до конца, до трассы, ловить машину. Хоть какую-нибудь.

Она побрела дальше вдоль улицы. Деревня оказалась крошечной, вымирающей. Всего с десяток домов, и большинство — мёртвые. В одном или двух светились окна, но после первой неудачи она уже не решалась подходить. Её стук и голос только распугают всех.

Она дошла до самого конца улицы. Асфальт, вернее, его жалкое подобие, кончился. Впереди расстилалось бескрайнее, тёмное поле, окаймлённое с одной стороны полосой леса. Никакой трассы видно не было. Только тьма и бесконечное пространство.

Катерина остановилась в полной растерянности. Направо — поле. Налево — та самая лесополоса. Прямо — кустарник и что-то вроде оврага. Лес. Нужно в лес. Там можно спрятаться. Если Дима поедет искать на машине, он будет рыскать по дорогам, а не по чащобе. Она свернула с последних следов цивилизации и пошла через поле.

Трава была по пояс, мокрая от росы и, возможно, недавнего дождя. Сапоги промокли насквозь за несколько шагов. Платье моментально стало тяжёлым, мокрым тряпьем, облепившим тело. Она шла, спотыкаясь о кочки, продираясь сквозь заросли. Внезапно нога нащупала пустоту. Она поскользнулась на скользкой кочке и с глухим стоном упала вниз, в скрытую травой межу. Боль, острая и яркая, ударила в колено и бок. Она вскрикнула, не в силах сдержаться, и тут же закусила губу, слушая, не разнёсся ли её крик по спящему полю.

Стиснув зубы, она поднялась, опираясь на холодную, влажную землю. Колено горело, но, кажется, было цело. Нужно двигаться. Останавливаться — значит сдаваться. Добраться до леса. До этого чёрного, страшного, но такого желанного укрытия.

Она, хромая, дошла до лесополосы. Это была не чаща, а именно полоса — ряд старых, могучих елей, посаженных когда-то для защиты от ветра. Их ветви, густые и тёмные, сплелись в непроглядную крышу. Под ней была кромешная тьма. Катерина нащупала проход между двумя толстыми стволами, пахнущими смолой и сыростью, и протиснулась внутрь.

Тишина здесь была иной. Ветер гудел где-то наверху, но внизу, у земли, почти не шевелил воздух. Под ногами хрустел ковёр из старых иголок и сухих веток. Она шла, вытянув руки перед собой, как слепая, боясь наткнуться на ствол или низкую ветку. Страх был другим, более древним — страх темноты, неизвестности, дикого зверя, который мог притаиться в любой тени. Она оборачивалась, вглядывалась в мрак, но видела лишь чёрные силуэты и слышала лишь стук собственного сердца.

Вдруг впереди, сквозь частокол стволов и ветвей, мелькнул свет. Яркий, белый, режущий глаза. Фары. Машина. Она ехала по какой-то дороге, которая проходила параллельно лесополосе, в сотне метров, может быть.

Катерина замерла, прижавшись спиной к шершавой коре ели. Наблюдала.

Машина двигалась медленно, будто что-то выискивая. Потом она остановилась совсем. Свет фар погас. Двигатель заглох.

— Катя!

Голос прорвался сквозь тишину леса, резкий, натянутый, как струна. Голос Димы.

— Катя, я знаю, что ты здесь. Выходи.

Сердце ухнуло куда-то в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что её затошнило. Он проснулся. Он нашёл её. Нашёл по следам в мокрой траве? Услышал крик, когда она падала? Неважно. Он здесь.

— Катюша, не делай глупостей.

Его голос нёсся по полю, гулкий и властный в ночной тишине, отдаваясь эхом в её ушах.

— Ты же замёрзнешь там. Выходи, давай поговорим. Как взрослые люди.

Катерина, не дыша, присела на корточки за толстым, шершавым стволом ели, вжимаясь в тень, стараясь слиться с темнотой, с землёй, исчезнуть. Дыхание рвалось часто, прерывисто, она ловила ртом холодный воздух, зажимая ладонью рот, чтобы не выдать себя стуком зубов.

— Я не злюсь, — голос стал мягче, убедительнее, тем сладковато-отцовским тоном, который он использовал в подвале. — Правда, я понимаю. Ты испугалась. Это нормально. Но всё хорошо. Выходи, и мы вернёмся домой. Я приготовлю тебе горячего чая. Мы всё обсудим. Спокойно.

Луч мощного фонарика, яркий и безжалостный, полоснул по стволам деревьев, скользнул по земле в метре от неё, осветив клочок мха и сломанную ветку. Катерина зажмурилась, прижавшись лбом к коре. Сердце колотилось в висках, в горле, везде.

— Катя, не заставляй меня искать тебя. — В голосе Димы появилась стальная нотка, прежняя мягкость исчезла. — Это опасно. Тут рядом болото. Левое от лесополосы. Можно провалиться. Или ногу сломать о корягу. Ты хочешь этого?

Катерина не отвечала. Она слышала его шаги по краю поля — тяжёлые, решительные. Слышала, как он светит фонарём между деревьями, как ломает ветки, расчищая себе путь. Звуки приближались.

— Хорошо, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала странная, леденящая душу игра. — Хочешь поиграть в прятки? Поиграем.

Он зашёл в лесополосу. Треск сучьев под его ногами теперь раздавался не снаружи, а внутри, в этом тесном, тёмном пространстве, которое стало ловушкой. Он шёл медленно, методично, прочёсывая каждый квадратный метр. Свет фонаря выхватывал из мрака корни, пни, ямы.

Нужно было уходить. Ползти. Сейчас, пока он не приблизился вплотную. Катерина, не разгибаясь, поползла прочь от его голоса, в сторону, противоположную лучу фонаря. Она двигалась, как червь, цепляясь за землю, обдирая колени и ладони о камни и сучья. Мокрое платье намертво цеплялось за каждый сук, каждый корень, с глухим звуком рвалась ткань. Руки исцарапались в кровь. Но она ползла.

— Я слышу тебя, — произнёс Дима. Его голос прозвучал так близко, что, казалось, он дышит ей в затылок. — Ты не можешь спрятаться от меня, Катюша. Я знаю тебя слишком хорошо. Знаю, как ты дышишь, когда боишься.

Катерина замерла. Он был в нескольких метрах. Одно неверное движение, и луч света вырвет её из темноты. Она видела отблеск фонаря на стволе соседнего дерева. Слышала его тяжёлое, возбуждённое дыхание.

Но вместо того чтобы направить свет в её сторону, он внезапно резко повернулся.

— Ладно, — сказал он громко, с каким-то разочарованием. — Оставайся. Замёрзнешь. Когда станет совсем невмоготу — сама вернёшься. Я буду ждать.

Его шаги загремели по сучьям, удаляясь. Свет фонаря закачался, стал пробиваться сквозь деревья с другой стороны. Катерина не смела поверить. Она не шевелилась, пока не услышала, как хлопнула дверца машины. Потом рёв заводимого двигателя. Фары рванулись вперёд, развернулись, и свет их, скользнув по краю леса, помчался обратно, в сторону деревни, растворяясь в темноте.

Машина уехала.

Только тогда она позволила себе выдохнуть. Долгий, дрожащий, сдавленный выдох. Он уехал. Он решил, что она не пойдёт на дорогу? Считает, что она замёрзнет в лесу и сама вернётся к порогу? Пока что она в безопасности. Но ненадолго.

Она подождала ещё несколько минут, прислушиваясь к ночи. Тишина. Только ветер, завывающий в вершинах елей, и шорох сухой листвы где-то вдали. Нужно было выбираться из этой лесополосы и идти дальше. Куда? К трассе. Трасса — это цивилизация. Там должны быть машины, даже ночью. Хоть одна. Она остановит её, будет умолять, кричать, ляжет поперёк дороги, если понадобится.

Осторожно, часто оглядываясь, она выползла из леса.

Наконец, под ногами хрустнул не мокрый стебель, а что-то твёрдое. Она посмотрела вниз. Асфальт. Потрёпанный, с выбоинами, но асфальт. Дорога. Ощущение этой твёрдой, рукотворной поверхности под ногами было почти религиозным. Она остановилась, переводя дух, оглядываясь.

Направо или налево? Где город? Она не имела ни малейшего понятия. Выбрала наугад — направо. И побрела по обочине, вжимаясь в темноту, но теперь уже слушая не шелест листьев, а тишину дороги, надеясь уловить в ней далёкий рокот мотора.

Прошло десять минут. Ничего. Полчаса. Тишина и мрак. Силы покидали её с каждой минутой. Ноги двигались уже на автомате, почти не слушаясь. Веки слипались, в голове плыло. Хотелось просто сесть на холодный асфальт, прижаться к нему и забыться. Но нельзя. Останавливаться — значит сдаться. Дима может вернуться. Он мог просто сделать круг и теперь едет по этой самой дороге, высматривая её силуэт в свете фар.

И вдруг — вдалеке, за поворотом, не свет фар, а… тёплый, жёлтый свет в окнах. Небольшой домик, стоящий прямо у дороги, в отдалении от деревни. Одинокий огонёк в ночи.

Надежда, последняя, отчаянная, вспыхнула в груди, обжигая изнутри. Катерина ускорила шаг, собрав остатки воли, побежала. Бежала, спотыкаясь о камни на обочине, задыхаясь, с одной мыслью: «Дом. Живой дом».

Дом приближался. Обычный деревенский дом, небогатый, но ухоженный. Забор, дровяник, труба, из которой шёл дымок. Свет в окне кухни. Катерина добежала до калитки, толкнула её, прошла через маленький двор, взбежала на три ступеньки крыльца и, не думая, застучала в дверь. Сначала тихо, робко. Потом громче, отчаяннее, кулаком.

— Помогите… пожалуйста, откройте! Мне нужна помощь!

Внутри раздались шаги. Тяжёлые, неспешные. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо — пожилое, морщинистое, с седыми щетинистыми бакенбардами и настороженными, уставшими глазами.

— Кто ты? Чего тебе? — голос мужчины был хриплым от сна или возраста.

— Меня… меня зовут Катерина, — выдохнула она, и голос её предательски срывался. — Меня похитили. Я сбежала. Пожалуйста… дайте мне позвонить в полицию. Или позвоните сами. Пожалуйста.

Мужчина молчал, изучая её. Катерина отлично понимала, как она выглядит: дикое, перекошенное от ужаса лицо, грязные, мокрые волосы, рваное ситцевое платье, огромные резиновые сапоги, из-под которых виднелись босые, синие ноги. Руки в царапинах и грязи.

— От кого бежишь-то? — наконец спросил он.

— От бывшего. От Димы. Дмитрия Ковальчука. Он… он похитил меня в день свадьбы. Держал в подвале в Вязниках, в доме своей бабушки. Я сбежала. Он ищет меня. Пожалуйста…

Мужчина ещё немного помолчал, его взгляд скользнул за её спину, в тёмный двор, будто проверяя, не идёт ли кто за ней. Потом он тихо кивнул.

— Заходи.

Он снял цепочку, отодвинулся. Катерина переступила порог, и ноги её сразу подкосились. Она чуть не рухнула на пол, но мужчина ловко подхватил её под руку, крепко, по-хозяйски.

— Сиди.

Он подвёл её к табуретке у большой русской печи, от которой исходило тепло. Катерина опустилась на дерево, и её всю затрясло мелкой, неудержимой дрожью. Зубы выбивали дробь. Тепло от печки обжигало кожу, но внутри оставалась ледяная пустота.

Мужчина молча поставил на плиту закопчённый чайник. Потом подошёл к старому шкафу, достал оттуда толстое байковое одеяло в крупную клетку и накинул ей на плечи. Ткань пахла нафталином и домашним уютом.

— Так… Катя, говоришь? — спросил он, возвращаясь к плите.

— Да. Катерина.

— Степан Данилович, — представился он коротко. — Живу тут один. Жена померла три года назад.

Он повернулся к ней, опершись о край стола, и снова внимательно посмотрел.

— Так говоришь… похитил? Бывший?

— Да. Дима. Дмитрий Ковальчук. Он увёз меня прямо после свадьбы. Из ЗАГСа. Держал в деревне Вязники, в доме своей бабушки. В подвале. Я сбежала сегодня ночью. У вас… у вас есть телефон?

Степан Данилович кивнул в сторону стены. Там, рядом с иконкой, висел старый дисковый телефон, жёлтый от времени, с крутящимся диском.

— Стационарный. Работает. Звони.

Катерина, преодолевая слабость и дрожь в ногах, встала и подошла к стене. Она сняла трубку. В ухе раздался ровный, успокаивающий гудок. Звук нормальной жизни. Она с силой, пальцами, которые не слушались, начала крутить диск. Один. Один. Два.

— Служба спасения, слушаю вас, — отозвался спокойный, профессиональный женский голос.

— Алло… — голос Катерины сорвался на хриплый шёпот. Она сглотнула ком в горле и выпалила: — Помогите! Меня похитили! Я сбежала. Мне нужна полиция, скорее!

— Успокойтесь, пожалуйста. Говорите медленнее. Назовите ваше имя и местонахождение.

— Катерина. Михайлова… то есть, Захарова, — она поправилась автоматически, и эта поправка, напоминание о сломанной свадьбе, снова кольнула в самое сердце. — Я нахожусь…

Она растерянно посмотрела на Степана Даниловича, не зная адреса.

— Деревня Ямки, — медленно, чётко произнёс старик. — Улица Центральная, дом девятый. Рядом с дорогой на Грибово.

— Деревня Ямки, улица Центральная, дом девять, — повторила Катерина в трубку, как заклинание.

— Хорошо, записала. Расскажите, что произошло.

— Меня… меня похитил бывший парень. В день свадьбы. Увёз в заброшенную деревню, держал в подвале, на цепи. Я сбежала сегодня ночью. Он… он ищет меня. Пришлите полицию, пожалуйста. Скорее.

— Полиция выезжает. Оставайтесь на месте. Вы ранены? Травмы есть?

— Нет… я в порядке. Просто… очень напугана. И замерзла.

— Хорошо. Наряд будет скоро. Не выходите из дома. Закройте двери. Ждите. Полиция с вами свяжется по этому номеру, если что.

— Спасибо. Спасибо большое, — прошептала Катерина и, едва слышно положив трубку на рычаги, прислонилась лбом к прохладной стене. Слёзы, которые она сдерживала все эти дни, все эти часы побега, хлынули разом. Тихие, беззвучные, но бесконечные. От облегчения. От усталости, которая обрушилась на неё, как тонны земли. От всего, что с ней случилось.

Степан Данилович молча поставил перед ней на стол жестяную кружку с дымящимся чаем, тёмным, как ночь за окном. Катерина взяла её дрожащими, исцарапанными руками, обожгла губы, но пила жадно, маленькими глотками, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается по телу, оттаивая ледяные осколки внутри.

— Спасибо, — прошептала она снова, уже ему. — Спасибо вам огромное. Вы… вы спасли меня.

— Не за что, — отрывисто сказал он и снова уселся на табуретку напротив, сложив на коленях крупные, узловатые руки. — Говоришь, в день свадьбы?

— Да, — она кивнула, глядя в чай. — Мы только вышли из ЗАГСа. Водитель лимузина… это был он, Дима. Он загримировался, приклеил бороду. Сказал, что матери жениха плохо. Артём… мой муж… побежал к ней. А этот «водитель» увёз меня. Я не узнала его сразу.

— Вот же… — Степан Данилович покачал седой головой. — Извини за выражение, но сволочь. Чистой воды.

— Он держал меня почти неделю. Заставил написать сообщение Артёму, что я ухожу к Диме. Потом разбил мой телефон. Я думала… я думала, никогда уже не выберусь.

— А как сбежала-то?

— Он напился. Вина. Уснул. А у него на шее… висели ключи. От замка на цепи и от люка. Я сняла их. Открылась. И убежала.

Старик внимательно посмотрел на неё, и в его суровых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Молодец. Храбрая. Не каждая так решится. В темноте, в лесу…

— Я просто не могла больше там оставаться, — выдохнула Катерина. — Он говорил, что любит меня. Что мы будем вместе. Но это… это не любовь. Это болезнь. Одержимость.

— Любовь и не бывает такой, — твёрдо согласился Степан Данилович. — Любовь — это уважение. Забота. А не цепь в подвале. Это уже тюрьма.

Они замолчали. Катерина, укутанная в одеяло, прислушивалась. Ветер за окном выл в печной трубе. Была тишина, но теперь она не казалась враждебной. Она была наполнена ожиданием помощи.

— А если… — тихо начала Катерина, и страх снова подполз к горлу. — А если он придёт сюда? Вдруг догадается? Он знает эти места.

Степан Данилович не ответил. Он медленно встал, прошёл в сени и вернулся с длинным, старым, но ухоженным охотничьим ружьём.

— У меня разрешение, — сказал он просто, без хвастовства. — И право свой дом защищать. Пусть только попробует сунуться.

Он ловко, привычными движениями вскрыл ружьё, проверил патроны в стволах, щёлкнул затвором и повесил его на плечо на широком ремне. Потом снова сел на табурет у двери, положив тяжёлое оружие на колени. Стволы смотрели в пол, палец лежал вдоль спусковой скобы, не касаясь крючка. Безопасно, но наготове. Очень наготове.

— Спокойно сиди, — сказал он. — Полиция скоро будет.

Катерина кивнула. И впервые за эти бесконечные, кошмарные дни она почувствовала себя по-настоящему в безопасности. За её спиной была печь, а между ней и дверью — этот седой, молчаливый человек с ружьём и с непоколебимым спокойствием во взгляде.

Прошло минут десять. Катя, убаюканная теплом и страшной усталостью, начала дремать, её голова клонилась к столу. И в этот момент снаружи, сквозь шум ветра, прорвался другой звук. Рёв мотора. Глухой, знакомый. И свет. Яркий, режущий свет фар ударил в занавески, залив комнату призрачным, мечущимся сиянием.

Степан Данилович мгновенно встал, бесшумно подошёл к окну, отодвинул край занавески.

— Серая машина, — сказал он коротко. — Это он.

Катерина подскочила, сердце вновь заколотилось где-то в горле. Она метнулась к другому окну, выглянула. Да. Это его седан. Он остановился прямо напротив дома, фары не гасли, освещая двор и часть дороги.

— Садись за печку, — тихо, но властно приказал Степан Данилович. — Не высовывайся.

Катерина послушно забилась в самый тёмный угол, за массивную печь. Дрожь, которую прогнал чай, вернулась с новой силой. Она слышала, как старик погасил свет в комнате. Теперь только отсвет фар из-за занавески рисовал на стенах прыгающие тени.

Снаружи раздались шаги. Тяжёлые, быстрые. Потом — громкий, наглый стук в дверь.

— Откройте! — послышался голос Димы. Он был хриплым, срывающимся. — Я знаю, что она здесь! Я видел!

Степан Данилович не ответил. Сидел неподвижно, как изваяние, на табуретке у двери, ружьё на коленях.

— Старик, открывай! — Дима забарабанил в дверь кулаком. Дверь затряслась на петлях. — Отдай мне девушку! Она моя!

— Девушек ищут в клубах, они по ночам по хатам не шляются, — наконец произнёс Степан Данилович, не повышая голоса, но так, что было слышно за дверью. — А ты вон отсюда, пока цел.

— Это не твоё дело! Она моя невеста!

— Невест на цепи не держат. Уходи. Последний раз говорю.

За дверью наступила тишина. Потом Катерина услышала шаги — Дима обходил дом. Он пытался заглянуть в окна, дёргал ручку двери в сени, толкнул калитку сарая с грохотом.

— Ружьё заряжать буду! — вдруг рявкнул Степан Данилович и специально, очень громко, щёлкнул затвором. Звук был сухим, металлическим и не оставлял сомнений.

Шаги за окном резко остановились.

— Ты не посмеешь стрелять! — крикнул Дима, но в его голосе уже слышалась неуверенность, злоба, переходящая в панику.

— Не посмею? — спокойно парировал старик. — У меня разрешение. Дом мой. Ты — незваный гость, ломишься ночью. По закону имею право защищаться. Хочешь проверить?

Вдалеке, сквозь вой ветра, послышался новый звук. Тонкий, нарастающий. Сирены. Не одна, а несколько.

Дима выругался громко, отчаянно. Катерина услышала, как он бросился бежать по двору, как хлопнула дверца машины. Двигатель взревел, фары метнулись. Но было уже поздно. С двух сторон, перекрывая узкую деревенскую дорогу, выросли два полицейских УАЗа с мигалками, бросающими красные и синие отсветы на дома, на деревья, на его серый седан.

— Водитель! Выйти из машины! Руки на капот! — раздался громкий, не терпящий возражений голос из мегафона.

Степан Данилович включил свет в комнате и открыл дверь. Катерина, не в силах усидеть, выглянула из-за печки.

Во дворе, в ослепительном перекрёстке света фар и мигалок, двое полицейских в бронежилетах укладывали Диму на капот его же машины. Он кричал что-то невнятное, пытался вырваться, но его руки были уже скручены за спиной стальными браслетами.

— Девушка здесь? — спросил один из полицейских, поднимаясь на крыльцо.

— Здесь, — ответил Степан Данилович, отступая в сторону. — Катерина, выходи. Всё. Кончилось.

Катерина медленно вышла из-за печки. Ноги были ватными. Она вышла на крыльцо, кутаясь в одеяло, щурясь от яркого света. Дима, прижатый к капоту, увидел её. Его лицо, искажённое бешенством и отчаянием, осветилось.

— Катя! Катюша! — закричал он, и в его крике была настоящая, животная боль. — Скажи им! Скажи им, что ты сама поехала со мной! Что мы любим друг друга! Скажи!

Катерина смотрела на него. На этого орущего, растрёпанного, жалкого человека в грязной куртке. И не узнавала. Ничего. Ни той нежности, ни той глупой влюблённости, что когда-то были. Перед ней был незнакомец. Опасный, больной незнакомец.

Она сделала шаг вперед, к полицейскому.

— Я не поехала с ним добровольно, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали все. Её голос окреп, в нём не было дрожи. — Он похитил меня в день свадьбы. Держал в подвале дома в деревне Вязники на цепи. Я сбежала. Всё, что он говорит — ложь.

— ЛОЖЬ! — взвыл Дима, дёргаясь в наручниках. — Она лжёт! У нас есть переписка! Фотографии! Катя, ну скажи же, где ты писала, что скучаешь по мне!

— Дмитрий Ковальчук, вы задержаны по подозрению в похищении человека, — чётко, без эмоций произнёс полицейский, крепко держа Диму за локоть. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Дима больше не кричал. Он как будто обмяк, глядя куда-то в сторону, мимо Катерины, в ночную тьму за мигалками. Его увели к машине, усадили на заднее сиденье, дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. За тонированным стеклом его силуэт слился с темнотой. Конец. Конец кошмара.

Катерина почувствовала, как ноги снова подкашиваются, но её уже поддерживала женщина-фельдшер из подъехавшей скорой. Её укутали в серебристое термоодеяло, которое странно шуршало, и помогли устроиться в машине. Запах медикаментов, чистоты.

— Вы ранены? — спокойно спросила фельдшер, освещая фонариком её руки, ноги, лицо.

— Нет… просто царапины. Я бежала через лес, через поле.

— Сейчас обработаем, всё будет хорошо.

Женщина достала аптечку, её уверенные пальцы промывали ссадины холодным антисептиком. Боль была острой, чистой, почти приятной — боль живого человека, который не заперт в яме.

К машине скорой подошёл полицейский — мужчина лет сорока, с усталым, но внимательным лицом, в звании старшего лейтенанта.

— Екатерина Захарова? — уточнил он.

— Да, — Катерина кивнула. — Теперь Захарова. Я вышла замуж.

— Старший лейтенант Гринёв. Мне нужно взять у вас первичные показания. Вы в состоянии говорить сейчас или лучше в участке, после осмотра врача?

— Сейчас могу, — сказала Катерина, чувствуя, как внутри что-то собирается в тугой, твёрдый узел решимости. Нужно было всё рассказать. Чётко. Пока не расплавилась от этой странной смеси облегчения и опустошения.

— Хорошо. Расскажите по порядку, всё, что помните.

И она начала. Сначала неуверенно, сбиваясь, потом голос крепчал. Она говорила о дне свадьбы — казалось, это было в другой жизни. О кремовом платье, о слёзах родителей, о лимузине. О водителе, который оказался не водителем. О поездке на кладбище, к могиле его бабушки. О том, как отклеилась борода. Голос её срывался, когда она описывала шантаж — эти жуткие, поддельные фотографии, угрозу разрушить её жизнь. Она рассказала про сообщение, которое заставили написать. Про разбитый телефон на могильной плите. Про дом в Вязниках, про подвал, про холодную, ржавую цепь, приковавшую её к земле.

Гринёв записывал в блокнот, изредка задавая уточняющие вопросы. Его лицо оставалось профессионально-непроницаемым, но в глазах мелькало то холодное понимание, с которым смотрят на самое дно человеческой подлости.

— Телефон он разбил где, вы сказали? На кладбище?

— Да. Возле могилы его бабушки. Анны Григорьевны Ковальчук.

— Помните, где видели его телефон в последний раз?

— В доме. На столе, на кухне. Он лежал там, когда я убегала.

— Мы изымем его при осмотре. Должна быть та папка с фотографиями.

— Да. Он показывал мне. Там наши старые снимки… и те, фальшивые, смонтированные.

— Это важная улика. А физическое насилие он применял? Избивал?

Катерина помедлила. Вспомнила его хватку, его тяжесть на себе в подвале.

— Он не бил меня. Но он… держал на цепи. Я была прикована к кольцу в полу. Я могла дойти только до кровати и до ведра. Вот, — она показала запястье, где под ссадинами от наручников проглядывали красные, глубокие потёртости от браслета цепи.

— Понятно. Мы зафиксируем. И врач вас полностью осмотрит, это важно.

Он кивнул на её руки.

— Это тоже улика. Вы говорите, пробыли у него шесть дней.

— Да… Свадьба была… — Катерина попыталась собрать мысли. Какое сегодня число? Мир сузился до подвала, до страха. — Семнадцатого. Сегодня двадцать третье. Да, шесть дней.

— И вы смогли освободиться, как?

— Он принёс вино вечером. Выпил слишком много, заснул. У него на шее… висели ключи. От цепи и от люка. Я сняла их, пока он спал. Открыла замок. Выбралась.

— Смело, — одобрительно кивнул Гринёв, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое, помимо служебного долга. — Не каждый решился бы.

— У меня не было выбора, — тихо сказала Катерина. — Он говорил, что любит меня. Что мы будем вместе. Но я видела в его глазах… Он не отпустил бы меня. Никогда.

— Понимаю, — сказал Гринёв. Он сделал паузу, выбирая слова. — Скажите… вы хотите пройти медицинское освидетельствование на предмет сексуального насилия?

Катерина покачала головой, чувствуя, как жгучий стыд подступает к горлу.

— Я… я не давала ему повода. Не сопротивлялась. Я играла роль. Притворялась, что привыкаю, что соглашаюсь. Чтобы он расслабился. Чтобы у меня появился шанс.

— Понимаю. Но освидетельствование всё же желательно пройти. Для полноты картины. Для суда.

— Хорошо, — согласилась она тускло.

Гринёв закрыл блокнот.

— Спасибо. Этого пока достаточно. Сейчас поедем в участок, оформим протокол. Вы хотите, чтобы мы связались с кем-то из ваших близких?

Вопрос прозвучал как спасательный круг, брошенный в бушующее море.

— С Артёмом, — выдохнула Катерина, и это имя, произнесённое вслух, обожгло губы. — С моим мужем. Артёмом Захаровым.

— Номер телефона помните?

Она продиктовала цифры по памяти. Этот номер она набирала в отчаянии из уничтоженного телефона в лимузине. Он отпечатался в мозгу навеки. Гринёв набрал его на своём телефоне, включил громкую связь.

Гудки. Один. Два. Катерина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Алло? — голос Артёма. Напряжённый, сдавленный, полный усталой тревоги. Таким она никогда его не слышала.

— Артём Захаров? — сказал Гринёв. — Это старший лейтенант Гринёв, полиция Вязниковского района. С вами хочет поговорить ваша жена, Екатерина.

— Катя? — в голосе вломилась трещина, надежда, смешанная с неверием. — Катя, это… правда ты?

— Я, — прошептала Катерина, и слёзы, которые, казалось, уже высохли, хлынули снова, горячие и горькие. — Артём, это я. Я жива. Я в безопасности.

— Боже мой… Катя… — на том конце он, кажется, подавился воздухом. — Где ты? Что случилось? Я… я искал тебя. Полиция искала. Все… твои родители с ума сходят.

— Артём, меня… меня похитил Дима. Мой бывший. Он был тем водителем лимузина. Он увёз меня, держал в деревне, в подвале. Я… я сбежала. Полиция его задержала.

Тишина в трубке была густой, тяжёлой. Она длилась несколько секунд, которые показались вечностью.

— Он… похитил тебя, — наконец сказал Артём, и его голос дрожал, но уже от сдерживаемой ярости, а не от страха. — В день нашей свадьбы.

— Да.

— Я так виновата, Артём… Я написала тебе то сообщение… под угрозой. Он шантажировал меня. Потом разбил мой телефон. Я не могла связаться…

— Какое сообщение? — перебил он её. И снова пауза. Потом он выдохнул, и этот выдох был похож на стон. — То, где ты писала, что любишь его? Катя… я… я ни секунды не поверил.

Катерина замерла. Не поверил?

— Это было… не твоё, — продолжал он, и слова его были твёрдыми, как камень. — Ты никогда так не пишешь. Ты всегда ставишь запятые по-другому. И слово «кончено» ты не используешь никогда. Ты говоришь «закончено». Я понял. Понял сразу, что это не ты писала. Или… что тебя заставили. Я подал заявление в полицию в тот же вечер.

Катерина всхлипнула, рыдая уже беззвучно, от переполнявшей её волны невероятной, болезненной благодарности.

— Ты… ты знал?

— Конечно, знал. Я же тебя знаю.

— Я так боялась… что ты поверишь и уйдёшь…

— Никогда, — твёрдо, почти жёстко сказал Артём. — Никогда не уйду от тебя. Никуда. Где ты сейчас?

— В полицейском участке… Вязниковского района.

— Я еду к тебе. Прямо сейчас. Какой адрес участка?

Гринёв взял телефон и чётко продиктовал адрес. Артём что-то записывал на другом конце, его дыхание было частым, взволнованным.

— Я буду через два часа. Максимум. Держись, любимая. Всё… всё кончилось.

— Спасибо, — прошептала Катерина. — Я люблю тебя.

— И я тебя. До встречи.

Связь прервалась. Катерина опустила телефон, который держал для неё лейтенант, и прижала ладони к лицу. Её тело сотрясали рыдания — не от горя, а от счастья, которое было таким острым, что напоминало боль. От понимания, что кошмар действительно, бесповоротно кончился.

В участке было светло — ярко, неестественно, как в операционной. Тёплый, спёртый воздух пах дезинфекцией, кофе и человеческим потом. Здесь было шумно: звонки телефонов, разговоры за дверями, тяжёлые шаги по линолеуму.

Дежурный в форме, с лицом, уставшим за всю ночь, молча протянул ей пластиковый стакан с горячим чаем и завернутый в бумагу бутерброд с сыром. Катерина съела и выпила всё, не чувствуя вкуса, просто потому, что нужно было запихнуть в себя хоть что-то, заставить тело работать. Потом её отвели в маленький кабинет для снятия показаний.

Следователь — женщина лет тридцати, с короткой, практичной стрижкой и острым, оценивающим взглядом — включила диктофон и начала задавать вопросы. Те же самые, что и Гринёв, но глубже, подробнее, выуживая каждую деталь. Ощущения, запахи, интонации в голосе Димы. Катерина рассказывала, цепляясь за память, как за спасительную нить. Когда она закончила, следователь выключила диктофон и посмотрела на неё по-новому.

— Вы очень смелая, — сказала она, и в её голосе не было профессиональной холодности, а было искреннее уважение. — И очень умная. Вы сохранили хладнокровие и фактически разработали план. Многие в вашей ситуации просто сломались бы, впали в ступор.

— Я чуть не сломалась, — призналась Катерина, глядя на свои руки. — В первые дни… я просто сидела и плакала. Но потом поняла: если я не сделаю что-то сама, никто мне не поможет. Никто не знает, где я. Артём думает, что я его бросила. Полиция, наверное, думает, что я уехала добровольно. Нужно было действовать.

— И вы действовали. Совершенно правильно. — Следователь сделала пометку в блокноте. — Скажите, дом, где он вас держал, вы сможете показать?

— Да. Это крайний дом в деревне Вязники, если ехать со стороны леса. Деревянный, старый, с покосившимся забором. Во дворе высокая яблоня и ржавая бочка.

— Хорошо. Мы поедем туда с оперативной группой, сделаем осмотр. Изымем телефон Ковальчука, цепь, замок, всё, что может быть уликой. А пока он задержан по подозрению в похищении человека и незаконном лишении свободы.

— Он сядет? — спросила Катерина, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— Если суд признает его виновным — да. А я думаю, признаёт. Улик достаточно. Дом с подвалом, цепь, следы на вашем запястье. Показания Степана Даниловича. Плюс телефон с фотографиями, которыми он вас шантажировал. Плюс то сообщение, которое вы отправили мужу. Экспертиза покажет, что писали вы, но под давлением, потому что стиль не ваш.

Катерина выдохнула. Воздух вышел из лёгких вместе с последним остатком ледяного страха.

— Значит… он больше не сможет приблизиться ко мне.

— Не сможет. Мы подадим ходатайство об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу. Его оставят в СИЗО до суда. А после суда — колония. На долгие годы.

После разговора Катерину оставили в коридоре. Она сидела на жёсткой скамье. Дежурный принёс пару старых, выцветших кроссовок на несколько размеров больше — но это было лучше, чем огромные резиновые сапоги. Потом прибыл врач, провёл полный, деликатный осмотр, заполняя бумаги. Время тянулось мучительно медленно. Катерина смотрела на круглые часы на стене. Половина третьего ночи. Два с половиной часа с момента звонка. Она представляла, как Артём мчится по ночной дороге, обгоняя свои страхи.

И вот дверь в участок с силой распахнулась. В проёме, запыхавшийся, возник он. Артём. Он был в той же рубашке, что и на свадьбе, только теперь она была мятой, расстёгнутой на горле. Небритый, с глубокими тенями под красными, воспалёнными глазами, с лицом, осунувшимся за эти шесть дней. Но когда его взгляд упал на Катерину, это лицо преобразилось. Озарилось таким облегчением, такой болью и такой любовью, что у неё снова перехватило дыхание.

— Катя…

Он не говорил больше ничего. Просто пересек коридор в три шага и обнял её. Обхватил так крепко, так отчаянно, будто хотел вдавить в себя, сделать частью своего тела, чтобы больше никогда не потерять. Катерина уткнулась лицом в его плечо, в знакомый запах его кожи, смешанный теперь с запахом дороги и бессонной ночи, и зарыдала. Тихими, сдавленными рыданиями, которые трясли всё её измождённое тело.

Он не говорил «не плачь». Он просто гладил её по голове, по спутанным грязным волосам, целовал в макушку, в виски, шептал одно и то же: «Всё хорошо. Всё кончилось. Ты дома. Ты со мной. Я здесь».

Они стояли так несколько минут, не разжимая объятий, островок тишины и боли посреди полицейской суеты.

— Прости, — наконец прошептала Катерина, её голос был хриплым от слёз. — Прости меня. Я… я всё испортила. Нашу свадьбу. Всё.

Артём мягко, но настойчиво отстранился, взял её лицо в свои ладони и заглянул в глаза так глубоко, будто хотел увидеть каждую царапину на её душе.

— Какая свадьба? — спросил он тихо, почти сердито. — К чёрту свадьбу, Кать. Главное — что ты жива. Что ты здесь. Всё остальное — неважно.

— Но гости… родители… всё было испорчено…

— Катя, — он произнёс её имя так, что она замолчала. — Ты — самое важное в моей жизни. Не свадьба. Не праздник. Ты. И пока ты рядом, всё остальное можно пережить. Переиграть. Переделать. Поняла?

Катерина кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и снова прижалась к нему, давая волю новому потоку слёз — но теперь это были слёзы того самого облегчения, о котором он говорил.

К ним подошла женщина-следователь.

— Артём Захаров? Мне нужно задать вам несколько вопросов. По поводу того сообщения, которое вы получили от Катерины.

— Да, конечно, — Артём кивнул, не отпуская Катю, только ослабив объятия.

— У вас сохранилось это сообщение?

— Да. В телефоне.

— Покажите, пожалуйста.

Артём одной рукой достал телефон, ловко открыл его, нашёл переписку и протянул следователю. Та прочитала, её лицо оставалось невозмутимым, но она одобрительно кивнула.

— Стиль не похож на обычные сообщения Катерины. Вы сразу это заметили?

— Да, — сказал Артём без колебаний. — Катя всегда пишет развёрнуто, с запятыми после вводных слов. А тут всё сухо, рубленое. И слово «кончено»… она никогда так не говорит. Я понял, что что-то не так. Сразу.

— Вы пытались дозвониться до неё?

— Конечно. Звонил без перерыва. Телефон был недоступен. Её нигде не было. Лимузин уехал, водитель исчез. Вечером я пошёл в полицию и написал заявление.

— Хорошо. Это очень важно. Значит, вы сразу предприняли действия, не поверив сообщению.

— Я не мог поверить, — просто сказал Артём. — Катя не такая. Она бы не сделала этого. Никогда.

Следователь кивнула и сделала последнюю пометку.

— Спасибо. Этого достаточно на сегодня. Можете забрать Катерину домой. Завтра вам обоим нужно будет приехать для дополнительных формальностей и подписания протоколов. Но сегодня — всё.

Артём снова обнял Катю за плечи, крепко, уверенно.

— Поехали, любимая. Поехали домой.

Дорога обратно в город была тёмным туннелем, прорезанным светом фар. Катерина, укутанная в его куртку, дремала, положив голову на его плечо. Она не спала по-настоящему, просто проваливалась в короткие, тревожные забытья, из которых её выдёргивала каждая тень за окном. Артём вёл машину осторожно, почти боязливо, не превышая скорость, то и дело бросая на неё быстрые, проверяющие взгляды.

— Катя, — тихо позвал он, когда они уже съехали на трассу.

— Мм?

— Ты хочешь… поговорить о том, что было? Или лучше помолчать? Как тебе легче?

Катерина с трудом подняла голову, посмотрела на его профиль, освещённый приборной панелью. Видела напряжение в его скулах, усталость во всём облике. И бесконечную заботу.

— Я расскажу тебе всё, — сказала она тихо, но чётко. — Каждую деталь. Но не сейчас. Сейчас… я просто хочу быть с тобой. Добраться до дома. Принять душ. Смыть с себя всю эту… грязь. И лечь в нашу кровать.

Она сделала паузу.

— А завтра… завтра поговорим. Обо всём.

Он сжал её руку, лежавшую на ручке КПП. Его ладонь была тёплой и надёжной.

— Хорошо. Как скажешь.

Они приехали домой под утро. Небо на востоке уже было серым, прозрачным, размывая последние звёзды. Артём открыл дверь их квартиры, впустил Катерину внутрь и замер, наблюдая за её реакцией.

Всё было так, как она помнила. И в то же время — совсем иначе. Их уютная двухкомнатная квартира пахла пылью и застоявшимся воздухом — он не жил здесь эти дни, метался между родителями и полицией. Но вот диван, на котором они засыпали под старые фильмы. Кухня, где по утрам пахло кофе и её неудачными блинчиками. Спальня с большой кроватью, застеленной темно-синим бельём, которое она выбрала перед свадьбой.

— Иди в душ, — мягко сказал Артём, его голос прозвучал громко в тишине. — Всё, что нужно, в шкафу.

Катерина кивнула, словно во сне, и прошла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду. Разделась, сбросив на кафель жалкое ситцевое платье. Оно упало в угол беззвучным комком истории, которую она хотела стереть. Вода смывала грязь полей, липкий пот страха, запах сырости и его прикосновений. Она стояла долго, пока кожа не покраснела и не заныла, пока пар не заполнил всё пространство, скрыв зеркало. Потом намылилась с ног до головы, снова и снова, сдирая невидимую плёнку кошмара.

Когда она вышла, укутанная в его мягкий, пахнущий свежестью халат, Артём сидел на кухне. На столе стояли две кружки с парящим чаем.

— Садись, — он придвинул ей стул.

Она села, обхватила кружку дрожащими руками и сделала первый глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но тепло медленно, неотвратимо стало разливаться внутри, оттаивая что-то замёрзшее и окаменевшее в самой глубине.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. — За то, что не поверил. За то, что искал. Ждал.

Он протянул руку через стол, накрыл её ладонью.

— Я всегда буду ждать. Всегда буду искать. Потому что ты — моя жизнь, Катя. Без тебя меня нет. Просто нет.

Они допили чай в тишине, но это была не неловкая тишина — это было молчаливое собирание осколков одного пространства. Потом легли в кровать. Артём обнял её, не как любовник, а как страж, как оплот. Прижал к себе так, чтобы она чувствовала каждый удар его сердца — ровный, живой, настоящий. Она уткнулась лицом в его грудь, впитала его запах, и только тогда, наконец, по-настоящему почувствовала: она дома. Она в безопасности.

— Спи, — прошептал он губами в её волосы. — Я рядом. Я никуда не уйду. Никогда.

Катерина закрыла глаза и провалилась в сон. Не в забытьё подвала, а в глубокий сон, в котором не было ни фар, мечущихся по лесу, ни скрипа люка, ни холодного прикосновения металла на запястье.

Прошёл месяц. Жизнь по капле возвращалась в привычное русло, но русло это стало глубже, серьёзнее. Однажды утром Катерина, почувствовав тошноту, замерла. Потом купила тест. Сидела на краю ванной и смотрела, как на белой полоске проступают две жирные, неопровержимые черты. Радость ударила в виски, сладкая и головокружительная. А следом — ледяная, тошная волна страха. От кого? Она и Артём… они снова стали близки только неделю назад, когда кошмары немного отступили и она потянулась к нему сама, жаждала его как доказательства жизни. Но была та ночь. Та пьяная, насильственная ночь в подвале. Что, если…

— Катя? Всё в порядке? — голос Артёма за дверью был спокоен, но в нём слышалось напряжение.

Она вышла, не говоря ни слова, и протянула ему тест. Артём посмотрел. На его лице — усталом, научившемся за этот месяц новой осторожности — медленно расцвело счастье. Чистое, безоблачное.

— Мы… будем родителями, — сказал он, и голос его дрогнул.

— Да, — прошептала Катерина. — Но, Артём… я не знаю точно…

Он понял сразу. Мгновенно. Счастье в его глазах не померкло, но в нём появилась стальная твёрдость.

— Я думаю, что от тебя, — быстро сказала она, хватая его за руку, как утопающий. — Почти уверена. Но та ночь… я боюсь, что…

— Катя, — он взял её лицо в свои тёплые, большие ладони, заставил смотреть на себя. — Неважно. Слышишь? Неважно, от кого. Это наш ребёнок. Наш. Мы вырастим его вместе. Я буду его отцом. Кто бы ни был биологическим родителем.

— Но если это он… — её голос сорвался.

— Тогда мы сделаем тест. После рождения. Узнаем наверняка. Но это ничего не изменит. Я люблю тебя. И буду любить нашего ребёнка. Любого. Всё, что от тебя — уже моё.

Катерина расплакалась тогда, громко, исступлённо, прижимаясь к нему, к этому человеку, который оказался крепче любой цепи и любой беды.

Суд над Дмитрием Ковальчуком состоялся через три месяца. Быстро, без волокиты. Он сидел в клетке, похудевший, с потухшим взглядом. Его адвокат твердил о «неразделённой любви, зашедшей слишком далеко», о «временном помутнении рассудка», о том, что подзащитный «не хотел зла, а лишь мечтал о семье». Слова звучали фальшиво и жалко в светлом зале суда.

Судья, женщина с жёстким, непроницаемым лицом, выслушала всё и холодно отрезала:

— Любовь не является оправданием для преступления. Не оправдывает похищение, насильственное удержание, шантаж и причинение тяжких моральных страданий.

Катерина присутствовала на оглашении приговора. Рядом сидел Артём, его рука плотно лежала на её, пальцы были сплетены. Когда судья произнесла: «Восемь лет колонии общего режима», — Катерина выдохнула. Восемь лет. Это было много. Достаточно, чтобы она могла жить, не оглядываясь через плечо. Достаточно, чтобы её ребёнок вырос, не зная этого призрака.

Диму вели мимо. Он на секунду задержался, обернулся, посмотрел на неё. В его взгляде не было ненависти или злобы. Только глубокая, детская, непонимающая обида. Как будто он до сих пор спрашивал: «За что? Я же любил». Катерина спокойно отвела взгляд. Эта глава была закрыта. Навсегда.

Игорь родился зимой. Крепкий, громкоголосый мальчик с тёмным пушком на голове. Когда Катерина впервые держала его на руках, разглядывая крошечное, сморщенное личико, она искала в нём черты. Его? Своего? Но новорождённый был просто новорождённым — совершенным и своим. Через две недели пришли результаты ДНК-теста. Артём вскрыл конверт вечером, когда Игорь наконец уснул у неё на груди. Прочитал. Посмотрел на Катерину. И улыбнулся — той самой широкой, облегчённой улыбкой, которая смыла последнюю тень с их неба.

— Мой, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало на весь мир. — Наш.

Катерина заплакала. Молча, счастливо. От облегчения, которое было слаще любой радости. Артём обнял её и сына, создав непробиваемый круг из трёх тел.

— Всё хорошо, любимая. Всё позади.

Прошёл год. Игорю исполнился годик. Они устроили скромный праздник — только самые близкие. Родители, несколько друзей, и Степан Данилович. Старик приехал из деревни в неловком, но выглаженном пиджаке, привёз целую корзину пирожков с капустой собственного изготовления. Держался скромно, стеснялся шумной городской суеты.

Когда гости разошлись, Катерина задержала его у порога.

— Степан Данилович, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Спасибо вам. За то, что открыли дверь той ночью. За то, что не побоялись. Вы спасли не только меня. Вы спасли и его, — она кивнула на спящего в другой комнате Игоря.

Старик смущённо отмахнулся, покраснел.

— Да что вы… любой бы так поступил.

— Нет, — покачала головой Катерина. — Не любой. Я стучалась в другие двери. Мне не открыли. Испугались. А вы — нет. Вы дали мне шанс. Вы спасли мне жизнь. Спасли нашу жизнь.

Степан Данилович пробормотал что-то невнятное про долг и поспешил уйти, явно не привыкший к такой благодарности.

Вечером, уложив Игоря, они с Артёмом сидели на диване в тишине. За окном падал мягкий зимний снег.

— Ты счастлива? — спросил Артём, обнимая её за плечи.

— Да, — ответила Катерина без тени сомнения. — Я прошла через ад. Но вышла из него. И теперь… теперь я ценю каждый день. Каждую спокойную секунду с тобой и с ним. Это дороже всего.

Он поцеловал её в губы — нежно, с той бережностью, которая появилась после всего пережитого.

— Я горжусь тобой. Ты сильнее, чем думала. Сильнее, чем все мы думали. Катерина улыбнулась.