Толик
Пашка проснулся, но не стал сразу открывать глаза. Ему хотелось подольше оттянуть общение с товарищем по несчастью. «Угораздило же меня… - Мозг всё ещё не вернулся к привычному ритму поэтому мысли текли вяло и непоследовательно. – Что я за человек? Не человек, а чудовище какое-то. Плен? Почему именно я? Да ещё в одну яму с сумасшедшим Толяном. Полный капец! Хреново, что голова плохо соображает. Да и с памятью моей что-то стало. Как в той песне. Стоп! В какой песне? – Пашка напрягся, но от усилия в ушах зазвенело ещё сильнее. – Нет. Не помню. Да! Ротный! Надо постараться вспомнить его имя. Тогда будет легче вспомнить остальное. А сейчас только обрывки какие-то. Кажется, это называется амнезия. Нельзя чересчур напрягать мозги. Так и рехнуться можно. – Видимо, мысли завершили некий цикл и вернулись к началу. – Чудовище. Может и в самом деле есть некто, кто следит за нами? Наказывает, если человек провинился? … Крест! Точно! Аннушка на прощание дала мне крестик на шнурке. Он должен быть на шее. Его не нашли. Ни в военкомате, ни в учебке. – Не открывая глаз, Пашка осторожно дотронулся до груди и почувствовал твёрдый бугорок под курткой. Ощущение счастья теплом отозвалось в сердце. – Тут крестик. Стоп! Аннушка, крестик, военкомат, учебка! Кажется, я начинаю вспоминать. Неужели дело было в крестике?»
Пашка хотел было продолжить свои упражнения, но вдруг сообразил, что восстанавливается не только умственно, но и физически. Что поделаешь? Природа берёт своё. Поборов неуместную стеснительность, он собрался обратиться к Толику и тут же почувствовал осторожное прикосновение.
- Просыпайся, братан. – Негромко произнёс старожил зиндана. - Тебе покушать надо. Иначе точно помрёшь.
Пашка повернул голову и вздрогнул от неожиданности: Толик сидел рядом и протягивал глиняную плошку, доверху наполненную пахнувшим тухлятиной месивом.
- Ну да. – Понимающе кивнул сосед, по-своему истолковав взгляд Коробова. - И на вид, и на вкус хрень-хренью. Я себе на донышке оставил. Тебе, братишка, щас нужнее. Ну! Чего набычился? – Стерев с лица непрошенную улыбку, продолжил строгим голосом. - Без еды ты долго не протянешь. Прикинь, чудик, что я без тебя делать буду? Не переживай, я научу, как правильно баланду хавать. Ты только не нюхай. Проблюёшься с непривычки. Я спервоначалу тоже к еде прикоснуться не мог. Дня три, наверное. Потом привык. И ты привыкнешь. Отвечаю. Хочешь, я тебе нос зажму?
Пашка всматривался в лицо товарища и не верил своим глазам: рядом с ним сидел абсолютно адекватный человек. Стараясь не смотреть на содержимое, Коробов опёрся спиной на стену и смущённо спросил:
- Толик, а где здесь … мм… туалет? Куда ты … мм… ходишь?
- Лежи. Сейчас ведро дам для этого дела. Ты не думай, это не то ведро, в котором они нам хавчик спускают. Я для верности на них разные буквы нацарапал. Видишь? Буква «сэ». Значит, сортирное. А на чистом буква «хэ». Значит, для хавчика. Только зря старался. У них совесть какая-никакая, но осталась. А может, просто с парашей на кухню не пускают. Не знаю я. Я даже не знаю, что у них за кухня такая. Вот что. Ты когда дела сделаешь, руки песочком протри. Воду расходовать нельзя. Её не каждый день дают. А песок ветер заносит. Всегда чистый. Куда грязный девается, ума не приложу.
- Отвернись. – Неловко улыбнулся Пашка. - Стесняюсь я…
***
Толком поесть не удалось: после второй горсти месива Пашку вывернуло наизнанку.
- Оно и понятно. – Посочувствовал Толик. - Руки бы ихнему повару пообрубать. Да что толку? Ладно. Ты лицо песком тоже протри. Полегчает. Он мелкий, не оцарапает. А я пока приберу за тобой.
Закончив приборку, Анатолий опустился на корточки и заговорил, совершенно не интересуясь, хочет ли новый товарищ слушать или нет. Истосковавшись по общению, он наслаждался возможностью поговорить с соплеменником. Его речь была сбивчивой и непоследовательной. Толик постоянно перескакивал с одной темы на другую. Забывал, о чём говорил минуту назад, и тут же начинал новый эпизод. Снова забывал и возвращался к прежнему. Пашке было трудно, однако он внимательно слушал, не прерывая вопросами или замечаниями. И не только потому, что боялся спровоцировать приступ душевной болезни. Он хотел почерпнуть нужную для него информацию из путаного, порою противоречивого рассказа. Какую и зачем? Коробов и сам не знал этого. Одно он знал наверняка: Толик - единственный источник сведений о жизни в подземной тюрьме. Отделив зёрна от плевел, можно будет хоть как-то спрогнозировать будущее. Потом. Когда окрепнет мозг и восстановится память.
— Вот ты спросил, когда я в плен попал? Дебильный вопрос. Настоящие друзья такого не спросят. Я же не спрашиваю, когда ты попал в плен? Не спрашиваю, потому что сам знаю: два или три дня назад. Или четыре? Неважно. Вот про тебя я всё помню и знаю. А про себя…, - Толик умолк на несколько секунд и, видимо, приняв важное для себя решение, перешёл на шёпот. - Про себя мне говорить не велено. Но тебе я расскажу. Вижу, что свой. Короче, я здесь на задании. Я – разведчик. А тебя просто бросили. Наши бросили. Даже искать не стали. Потому что ты никому не нужен. А на меня вся надежда. Помнишь нашего старшину? Он тогда ещё на меня наорал. Типа, я плохо свою трубу начистил. Не до самого блеска. Ты сам подумай, откуда блеску взяться, если у меня асидол из тумбочки стырили? Я трубу зубной пастой почистил. Не хуже получилось, но всё равно наорал. Вот козёл! Вернусь, попрошу, чтоб его на губу посадили. Или в зиндан. Хотя… вроде не было у нас зинданов. Ну так вот, братан. Андрюха подходит и говорит, мол, давай, сгоняй, Толик в дукан за сигаретами. Андрей нормальный пацан. Даже денег мне дал. Ну, в тот, что сразу за колючкой. Я и пошёл. А чо? Все всё время ходили, и ничего. Так-то нас афганцы цветами встречали. Когда мы в тот город входили. Там человека четыре из местных было. Я в очередь встал, а очнулся уже связанным в барбухайке. Зачем они меня связали? Я же на задании? Ну хорошо. Утром меня под руки и в дом отвели. Там мужик сидит в ихней шапке, на наш берет похожей, чай пьёт, лопочет на своём. Медленно так… Ладно, хрен с ним. Потом со мной ещё двое пацанов было. Потом везли куда-то, но только по ночам. Артур говорит: «Бежать нам надо!». Я ему: «Ты дурак? Куда бежать-то? Горы вокруг». Помню, холодно было. Очень холодно. Правда, афганцы нам потом одеяла выдали. Ты не думай, не под расписку. Просто так. На слово поверили, что с вернём. Я тогда спал, а Артур… он выполз из норы и дёру дал. Да не просто так, а охранника у выхода замочил и автомат с собой прихватил. Меня и второго пацана подняли ночью и крепко избили. Артура днём назад привезли. Ноги привязали к пикапу и волоком во двор … Мы уже не в горах были. Сидим во дворе … весь пол глиняный, как будто в доме, а не на улице. Нас привязали за одну руку к столбу. В горах холодно, а здесь тепло. Там ещё деревья росли, а нас на самый солнцепёк усадили. Наверное, думали, что мы намёрзлись. Артура метрах в пяти от нас за ноги на дерево подвесили. В тени. Он долго дёргался. Второй, наш который … смеяться начал, а мне совсем не смешно было. Страшно мне было и погано на душе. Всё думаю, может, если бы на пару дёрнули, то смогли бы удрать. Ты как думаешь, Паха? Это я Артура подставил? Как по-твоему? Вот и я думаю, что не должен был он на меня обижаться. Втихую, получается, смотался. В одиночку далеко не уйдёшь. Теперь Артур это понял. Не побежит в одиночку. Да! Старшина недавно приходил, трубу мне приносил. Только нафига мне она здесь сдалась? Смешно. Духи старшину не заметили. Иначе его бы тоже привязали. А трубу, наверное, забрали себе. Сам знаешь. Здесь медь и бронза - ходовой товар. Не помню, что там дальше было. Помню, что приехал за мной тот самый афганец, который здесь за старшего. Артура с дерева давно сняли. Этот бабай долго на нас смотрел. Потом в меня пальцем ткнул, а деньги хозяину отдал. У него с собой толстая пачка афошек была. Без слюней никак не отсчитать. Слушай, Паха. Давай я тебе воды дам? А то ты бледный какой-то. Здесь, в принципе, нормально. Если бы не били. В первый раз, когда меня наверх вытащили, я сосчитал, что нас, шурави, советских, значит, шесть человек. Все бородатые, худые. И воняет от них, как от козлов. Духи платками морды заворачивают, чтобы запах отбить. В тот день нас на реку вывезли. Она где-то недалеко. Минут пять езды, не больше. Дорога накатанная. Мы в тот раз помылись и постирались. Охранники нам даже кусок мыла дали. Наше мыло. Хозяйственное. Потом обратно привезли и построили. Духов человек шесть всего. Все с калашами, но не советскими. Я раньше таких не видел. С рукоятками под стволами. Подходит к нам один мужик в чёрном. Всё чёрное, только чалма белая. И борода белая. Седая, то есть. Улыбается ласково, а глаза злющие. Что-то сказал и книгу нам протягивает. Тоже чёрную, но с золотыми закорючками на обложке. Я хотел было взять, посмотреть, что за книга. А тут один из наших, взял, придурок … короче, ногой пнул. Как будто не книга, а футбольный мяч. Спутал, наверное. Пацана охранники сразу схватили, одежду сорвали и ножом прямо по животу полоснули. Потом перевернули брюхом вниз и кишки вытряхнули. Он громко орал. Мне до сих пор снится, как он в пыли корчится и орёт. Нас снова избили и по ямам. Три дни ни пить, ни жрать не давали. С тех пор мне кажется, что вокруг меня что-то не так. Как будто тени вокруг. Потом ко мне того афганца сбросили. Тебя они по-человечески, на верёвке опустили. А его прям сбросили. Как мешок. Он потому и прожил недолго. Первые дни его часто наверх поднимали. Изобьют, и снова ко мне. Потом перестали. Только афганец всё равно помер. Ты спал, когда его вытаскивали. Я не стал тебя будить. Что-то ты совсем бледный. – Встревожился Толик. - Как чалма у того мужика. От жратвы замутило, что ли? Ты два пальца в рот засунь. Блюй, брат, не стесняйся. Я приберу.
- Перетерплю. Ты не помнишь, когда тебя Андрюха за сигаретами послал? Может, праздник какой-нибудь был? Постарайся вспомнить.
- Нет. – Отмахнулся Толик. - Праздника точно не было. Не выдумывай, Паха. Генсек какой-то помер. Это точно. Мы тогда долго траурный марш репетировали. Ты не знаешь, что такое этот самый генсек? У меня в башке что-то крутится, а остановить не могу. Я слышал это слово. Помнишь, Гендоса? Может, это он тогда помер? Хотя вряд ли. Молодой совсем. И имя у него Гена, а не Генсек. Гендосом мы с тобой его назвали. Забыл, что ли?
- Извини, Толян. – Поспешил успокоить товарища Пашка. - Я не знаю. Даже не слышал никогда. А про Гену я не забыл. Помню.
- «Толян»? – Улыбнувшись, переспросил Толик. - Красиво ты меня назвал. Мне кажется, что меня в детстве так звали. Мальчишки во дворе. – Внезапно посерьёзнев, сменил тему. – Тебе, братишка, поспать надо. Дня через два тебя точно наверх заберут. Книгу будут показывать. Только не вздумай её пинать. Ты спи. Набирайся сил. А я пока имя тебе хорошее придумаю. Не нравится мне твой Паха.
Над головами послышалось шуршание. Это охранники начали сдвигать в тяжёлую деревянную решётку, закрывающую выход из норы. Пашка быстро взглянул на Толика и тут же почувствовал, как тело покрылось липким потом. Ужас сдавил его сердце.
Повести и рассказы Николая Шамрина, а также обе книги романа «Баловень» опубликованы на портале «Литрес.ру» https://www.litres.ru/