Прошло три месяца с того дня, как за Витей и Лерой захлопнулась дверь.
Для Галины Петровны это время стало настоящим открытием. Оказывается, жизнь не заканчивается на обслуживании великовозрастного сына. Она записалась в бассейн, как и грозилась. По вечерам вместо стояния у плиты гуляла в парке с соседкой, такой же «освобожденной» пенсионеркой. В квартире наконец-то воцарился идеальный порядок, и никто не морщил нос от запаха жареной рыбы.
Конечно, сердце болело. Материнское сердце — орган предательский, оно не умеет отключаться по щелчку, даже если разум кричит: «Так им и надо!». Галина иногда заходила на страничку невестки в соцсетях. Там поначалу было весело: фото из кафе, какие-то сториз с подписями «Новая жизнь!», «Свобода от токсичных родственников». Потом фото стали реже. А потом и вовсе исчезли.
Звонок в дверь раздался в четверг, поздно вечером. Настойчивый, долгий, как крик о помощи.
Галина Петровна посмотрела в глазок и отшатнулась. На лестничной площадке стоял бомж. В грязной куртке, с капюшоном, натянутым на лоб, с каким-то полиэтиленовым пакетом в руках. Но глаза... Эти испуганные, побитые собачьи глаза она узнала бы из тысячи.
— Витя?
Она открыла дверь. Сын шагнул через порог и тут же привалился плечом к стене, словно ноги его не держали. От него пахло дешевым табаком, перегаром и чем-то кислым — запахом неустроенности и беды.
— Мам... Привет.
— Проходи, — сухо сказала Галина, пропуская его. — Обувь снимай на коврике. Паркет я только натерла.
Витя послушно стянул кроссовки — подошва у одного отклеилась и хлюпала. Прошел на кухню, сел на тот же стул, где три месяца назад его жена требовала отправить мать в сарай.
Галина молча поставила перед ним тарелку с борщом. Настоящим, наваристым, с чесночком. Витя схватил ложку и начал есть — жадно, давясь, роняя капли на стол. Галина смотрела на него, и внутри все сжималось от жалости, смешанной с брезгливостью. Куда делся тот лощеный барчук с модной бородкой?
— Наелся? — спросила она, когда тарелка опустела.
Витя кивнул, вытирая рот рукавом.
— Спасибо, мам. Я домашнего... сто лет не ел.
— Рассказывай. Где твоя принцесса? Где бизнес? Где «личные границы»?
Витя опустил голову. Плечи его затряслись.
— Ушла она, мам. Бросила меня.
История оказалась банальной до тошноты. Сняли квартиру — не ту, о какой мечтала Лера, а скромную «двушку» на окраине. Денег не хватало катастрофически. Лера требовала привычного уровня жизни: доставок еды, такси, маникюра. Витя пахал на двух работах — днем менеджером, вечером таксовал на своей машине, которую мать помогла купить три года назад.
— Она меня пилила каждый день, мам. «Ты неудачник», «Твоя мать нам жизнь сломала», «Где деньги?». А потом... потом я машину разбил. Уснул за рулем, въехал в отбойник. Машина всмятку, сам чудом цел. Ремонт насчитали такой, что проще продать на запчасти.
— И что Лера? Поддержала?
Витя горько усмехнулся.
— Скандал устроила. Сказала, что я теперь пешеход и нищеброд. А через два дня я пришел со смены раньше... А там... — он сглотнул, лицо пошло красными пятнами. — Там Стас. Друг мой бывший. Ну, ты его знаешь, на джипе ездит. Сидят, вино пьют. Лера мне в лицо рассмеялась. Сказала: «Витя, я женщина молодая, мне будущее нужно, а ты меня на дно тянешь». Собрала вещи и уехала к нему. В тот же вечер.
— А беременность? — тихо спросила Галина. — Внук мой...
Витя поднял на мать пустые глаза.
— Не было никакой беременности, мам. Наврала она. Чтобы тебя из квартиры выжить. Я тест нашел в мусорке, когда она уезжала. Отрицательный. Она просто... манипулировала.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы — те самые, которые Галина купила на первую зарплату в Италии.
— И что теперь, Витя? — Галина сложила руки на груди. Жест закрытый, жесткий. — Зачем пришел?
Витя сполз со стула на колени. Прямо на кухонный пол. Попытался обнять ее ноги.
— Мам, прости меня! Дурак я был! Околдовала она меня, не видел ничего! Пусти домой, а? Мне идти некуда. За съем платить нечем, хозяйка завтра выселяет. Я на работе восстановлюсь, я все исправлю! Мамочка, не бросай!
Галина Петровна смотрела на макушку сына, на его сгорбленную спину. Вот он — ее ребенок. Плачет, просит прощения. Сердце рванулось навстречу: «Обними, пожалей, постели чистое, дай денег!».
Но перед глазами встала другая картина. Тот вечер, когда этот самый сын молча смотрел в пол, пока его жена отправляла мать замерзать на дачу. Он не защитил её тогда. Он предал. А предательство — это не ошибка. Это выбор.
Галина отступила на шаг. Витины руки соскользнули с её колен.
— Встань, — сказала она голосом, в котором звенел металл. — Не позорься.
Витя поднялся, шмыгая носом, с надеждой глядя ей в лицо.
— Мам? Я постелю в гостиной, я тебе мешать не буду...
— Нет, Витя.
Это слово упало, как гильотина.
— Что «нет»? — он не понял.
— Ты здесь жить не будешь.
У сына отвисла челюсть.
— Мам, ты чего? Я же сын твой! Мне на улицу идти? Под мост?
— У тебя есть руки, ноги и голова. Ты здоровый тридцатилетний мужик. Квартира формально твоя? Твоя. Но я здесь живу. И по суду, и по совести. А жить с предателем под одной крышей я не смогу. Я каждый день буду смотреть на тебя и помнить, как ты молчал.
— Но мам, я же извинился!
— Извинениями сыт не будешь, сынок. Ты хотел самостоятельности? Ты кричал, что вырос? Вот она — взрослая жизнь. Когда сам отвечаешь за свои ошибки.
Галина подошла к шкафчику, достала конверт. Там лежали «похоронные» — пятьдесят тысяч рублей.
— Вот, — она положила конверт на стол. — Это тебе на первый месяц. Снимешь комнату. Не квартиру, Витя, а комнату в коммуналке. Устроишься на работу. Начнешь жить по средствам.
— Ты выгоняешь меня? Своего сына? Из-за бабьей обиды? — в голосе Вити снова прорезались те самые нотки, леровские. Злые, требовательные.
— Не из-за обиды, Витя. А ради тебя же. Если я сейчас тебя пущу, отогрею, накормлю — ты так и останешься теленком. Найдешь себе новую Леру, и все повторится. Ты должен сам выбраться из той ямы, в которую залез. Сам. Без маминой юбки.
Она пошла в коридор и открыла входную дверь.
— Бери деньги и уходи. Придешь, когда заработаешь на торт и цветы. И когда в глазах у тебя будет не страх за свою шкуру, а стыд за то, что ты сделал.
Витя стоял минуту, сжимая конверт. Он хотел что-то сказать, крикнуть, обвинить. Но посмотрев на мать — прямую, строгую, с сухими глазами — понял: бесполезно. Стена.
Он молча сунул деньги в карман и вышел на лестничную площадку.
Галина закрыла дверь. Щелкнул замок. Она прижалась лбом к холодному металлу двери и зажмурилась. По щекам текли слезы, горячие и горькие. Ей хотелось выть, хотелось догнать его, вернуть.
Но она знала: если вернет сейчас — потеряет навсегда. Не сына потеряет, а мужчину в нем, которого так и не смогла воспитать своими деньгами и заботой. Может, хоть теперь жизнь воспитает.
Она вытерла слезы, пошла на кухню и вылила остатки борща в унитаз. Завтра она сварит себе легкий овощной суп. Жизнь продолжается. И теперь это ее жизнь.
Дорогие мои, сердце разрывается! Как вы думаете, не слишком ли жестоко поступила Галина? Ведь сын пришел с повинной, родная кровиночка в беде... Или это единственный способ сделать из маменькиного сынка настоящего мужчину? Смогли бы вы вот так закрыть дверь перед собственным ребенком? Пишите в комментариях, очень нужен ваш совет!