Последние строчки отчета расплывались перед глазами. Анна с силой потекла веки, пытаясь вогнать в себя смысл цифр и графиков. За окном офиса давно стемнело, на черном стекле отражалось ее бледное, уставшее лицо и мертвенные огоньки панелей над столом. Десятый час вечера. Она обещала себя, что сегодня точно выйдет вовремя, к семи, чтобы успеть на развивашку с Кириллом. Очередное пустое обещание, растворенное в удушающей вечерней тишине открытого пространства.
Внезапный, резкий звонок разорвал тишину. Сердце глухо и тревожно ёкнуло. На экране телефона — номер детского сада. В такое время?
— Алло? — голос прозвучал хрипло от напряжения.
— Анна Сергеевна, здравствуйте. Это Ольга Михайловна, воспитатель. Простите, что беспокою так поздно.
— Что случилось? Кирилл заболел?
— Нет, нет, с ним все в порядке физически. Но... у нас сегодня был инцидент. Он подрался с Артемом из старшей группы. Сильно. Артему рассекли бровь.
В ушах зазвенело. Подрался? Ее тихий, чувствительный мальчик? В голове пронеслось: «свидетельство о происшествии», «разбор с родителями», «жалобы», «воспитатель думает, что он агрессивный». Чувство вины накатило мгновенно, горячей, тошнотворной волной. Она уже видела себя плохой матерью, которая вечно работает, а ребенок от недостатка внимания превращается в хулигана.
— Я... Я сейчас. Сейчас выезжаю. Через двадцать минут буду.
— Хорошо. Артема уже забрали, его мама была очень расстроена. Мы вас ждем.
Анна сгребла вещи в сумку, не глядя. Пальцы дрожали. Она набрала Максима. Длинные гудки. Потом его ровный, спокойный голос в трубке:
— Алло.
— Макс, ты где? — ее голос сорвался на высокой ноте.
— На созвоне с командой из Новосибирска. Час как минимум. Что-то случилось?
— В саду ЧП. Кирилл подрался. Мне сейчас туда мчаться. Ты не мог бы...
— Ан, я же говорю, на созвоне. Критически важный баг. Ты справишься. Поговори с воспитателем спокойно. Дети есть дети.
— «Дети есть дети»? — прошипела она. — Максим, ему четыре года! Он не должен решать вопросы кулаками!
— И ты считаешь, это мой совет ему помог? — в его голосе прозвучало холодное раздражение. — Я на работе. Разберись. Перезвоню позже.
Связь прервалась. Она стояла посреди пустого офиса, сжимая в руке телефон, и чувствовала, как ярость и беспомощность борются внутри. Он всегда «на созвоне». Всегда «разбирайся сама». Их общая жизнь давно превратилась в два параллельных рельса, которые никогда не пересекались.
Дорога до сада прошла в нервном полубреду. Она рисовала в голове худшие сценарии: травма, жалобы, постановка на учет у психолога. Парковалась, почти задев соседний сугроб. В раздевалке было пусто и непривычно тихо. Кирилл сидел на маленьком стульчике возле кабинета заведующей, уткнувшись носом в колени. Увидев ее, он не бросился навстречу, а лишь робко поднял глаза. В его взгляде читался и страх, и стыд, и какая-то взрослая, недетская усталость.
— Мамочка... — тихо сказал он.
— Что случилось, сынок? — она присела перед ним, пытаясь сдержать дрожь в голосе.
— Он сказал, что ты... что ты плохая. Что ты меня не любишь, раз всегда последняя забираешь. И что папа из-за тебя дома не живет...
У Анны перехватило дыхание. Словно ледяной нож воткнули прямо под ребра. Она обняла его, чувствуя, как его маленькое тело вздрагивает.
— Это неправда, — прошептала она ему в волосы. — Это неправда, солнышко. Я тебя очень люблю.
Разговор с заведующей и воспитателем был тяжелым, полным молчаливых упреков. Артем спровоцировал, но Кирилл ударил первым, игрушечным грузовиком. Мальчику наложили шов. Анна лебезила, извинялась, обещала провести беседу, оплатить лечение. Выходя из сада с спящим на руках сыном (он уснул за пять минут в машине от перенапряжения), она чувствовала себя абсолютно разбитой.
Дома пахло тишиной и пылью. Максим еще не вернулся. Она уложила Кирилла, не раздевая, просто укрыла одеялом. На кухне царил беспорядок: утренняя немытая посуда, крошки на столе, пустая пачка от чая. С отвращением глядя на это, она поставила гречку на разогрев, а сама уставилась в черный квадрат окна. Где он? Почему не пишет?
Он пришел без пяти десять. Шум ключа в замке, шаги в прихожей.
— Ты как? — спросил он из прихожей, не заходя на кухню.
— Прекрасно, — ответила она в пространство, не оборачиваясь. — Замечательно провела вечер.
Он появился в дверях. В руках ноутбук. Деловой костюм, галстук ослаблен. Лицо — маска усталости.
— Ну и что там было?
— Что было? Ребенку наложили шов. Нас с тобой теперь считают родителями-чудовищами, которые выращивают будущего уголовника. А ты где был?
— Я тебе сказал — работа! — его голос повысился. — Или ты думаешь, ипотека сама себя платит? Твои курсы английского для Кирилла? Эта самая новостройка?
— Не приплетай деньги, — сквозь зубы сказала Анна. — Речь не о них. Речь о том, что ты в любой сложной ситуации прячешься за работу. Как за каменную стену.
— А ты? — он резко положил ноутбук на стол. — Ты сама пропадаешь сутками в офисе! Ты в последний раз ужин готовила, когда? Неделю назад? Ребенка забираю в основном я или моя мама!
— Потому что я пытаюсь сделать карьеру, чтобы не зависеть! Чтобы не быть как твоя мать, которая из-за каждой копейки скандал закатывала!
Она сказала это и сразу пожалела. В воздухе повисла тяжелая, липкая пауза. Максим побледнел.
— Не трогай маму, — тихо, но очень четко произнес он. — Она одна меня подняла. И она помогает нам, в отличие от кого-то.
Это «кого-то» повисло между ними, как пощечина. Анна отвернулась к плите, где гречка начала подгорать, издавая горьковатый запах.
— Ладно, — сдался Максим, снимая очки и потирая переносицу. — Завтра утром поговорим. У меня голова раскалывается.
Он ушел в спальню. Она слышала, как включился телевизор. Монотонный гул новостей.
Она стояла у плиты, смотрела на пригоревшую крупу и понимала, что плакать не может. Слез не было. Была только тяжесть, каменным грузом лежащая на плечах. Она выбросила гречку, машинально помыла кастрюлю. Действия были отработанными, автоматическими.
Перед сном она зашла в комнату к Кириллу. Он спал, всхлипывая во сне, его ресницы были мокрыми. Она поправила одеяло, провела рукой по его влажным вихрам.
— Мамочка, — вдруг сквозь сон пробормотал он, — папа на нас злится?
Сердце сжалось в комок. Она не ответила, просто наклонилась и поцеловала его в щеку.
В спальне горел тусклый свет ночника. Максим лежал на краю своей половины кровати, спиной к ней, притворяясь спящим. Анна легла, уставившись в потолок. Рядом с ней дышал чужой человек. Человек, с которым они когда-то смеялись до слез, строили планы, выбирали обои для этой самой спальни. Теперь между ними лежало целое море — море молчания, обид и невысказанных претензий. И с каждым днем это море становилось все шире и глубже, и берега друг друга уже не было видно. Только туман и холод.
Утро началось с тихого кошмара. Анна проворочалась пол ночи, слушая, как за стеной храпит Максим, и теперь, в сером свете зимнего рассвета, чувствовала себя разбитой и опустошенной. Голова гудела тяжёлым, свинцовым звоном. Она встала раньше всех, на цыпочках прошла на кухню. Нужно было навести хоть видимость порядка, приготовить завтрак, собрать Кирилла в сад. Автоматические движения — поставить чайник, достать хлопья, разогреть молоко. Всё её тело сопротивлялось, прося хотя бы ещё час лежать в тишине и темноте.
Из спальни вышел Максим. Он молча кивнул ей, сел за стол, уставившись в экран телефона. Воздух между ними был густым и неловким, будто после драки.
— Чай на столе, — сухо сказала Анна, ставя перед ним чашку.
— Спасибо, — пробормотал он, не отрывая взгляда от новостной ленты.
Так они и сидели, в гробовом молчании, прерываемом только хрустом хлопьев и щелчком его ложки о фарфор. Разбудили Кирилла, стали собирать его. Мальчик был непривычно тихим и послушным, покорно протягивая руки и ноги, чтобы его одели. Его глаза, большие и серьёзные, смотрели то на отца, то на мать, будто пытаясь прочесть, закончилась ли вчерашняя буря.
— Мам, а я сегодня в садик обязательно? — тихо спросил он, когда Анна завязывала ему шарф.
— Обязательно, солнышко. Всё уже уладилось. Ты же обещал Ольге Михайловне извиниться перед Артёмом?
Кирилл кивнул, его нижняя губа слегка задрожала. Анна прижала его к себе, вдыхая детский запах шампуня и чего-то беззащитно родного. Вина снова кольнула — острой, знакомой иглой.
Двери лифта закрылись, увозя Максима и Кирилла вниз. Он уезжал первым на метро, заодно отводя сына в сад — редкое проявление участия, которое сейчас выглядело не заботой, а тактическим манёвром, чтобы избежать продолжения разговора. Анна осталась одна в тишине квартиры. Бардак на кухне, немытая с вечера кастрюля с пригоревшими крупинками гречки — всё кричало о её несостоятельности. Она с силой принялась за уборку, с яростью оттирая нагар, будто могла стереть вместе с ним и всё напряжение, и усталость, и это гнетущее чувство, что она живёт не своей жизнью.
Час спустя, когда она уже переодевалась, чтобы самой ехать на работу, в дверь позвонили. Три коротких, настойчивых звонка. Анна нахмурилась. Никто не предупреждал о визите. Она подошла к глазку. За дверью, прямая как палка, в добротном зимнем пальце и пуховом платке, завязанном особым, тщательным образом, стояла Валентина Ивановна. В руках — авоська, оттянутая тяжестью банок.
Сердце Анны неприятно нырнуло куда-то в живот. Свекровь. Сейчас. После вчерашнего. Это было слишком. Но деваться было некуда. Она глубоко вдохнула, поправила волосы и открыла дверь, пытаясь натянуть на лицо подобие улыбки.
— Валентина Ивановна! Здравствуйте! Что так рано? Мы вас не ждали.
— Здравствуй, Анечка, — свекровь переступила порог без лишних слов, тут же приступая к разоблачению калош. — Да я мимо ехала, по делам. Решила заскочить. Варенья тебе привезла. Сливы в шоколаде, твоё любимое, как я понимаю.
Она произнесла это с лёгким ударением на «как я понимаю», будто сам факт наличия у невестки предпочтений был чем-то удивительным. Прошла на кухню, мимоходом оценивающим взглядом окинув прибранную, но всё ещё неидеальную кухню.
— Убиралась? — спросила она, ставя авоську на стол.
— Да, немного, — ответила Анна, чувствуя, как напрягается каждая мышца её спины.
— Правильно. В доме должен быть порядок. Особенно когда ребёнок маленький. Микробы, понимаешь ли.
Валентина Ивановна не стала ждать приглашения. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на спинку стула, и… начала работу. Она открыла шкаф, где стояли банки с крупами, и принялась их переставлять, расставляя по высоте и, видимо, по какому-то своему, одному ей ведомому принципу.
— У вас тут всё вразнобой, — заметила она, не оборачиваясь. — Вот макароны с гречкой рядом стоят. Это же разные категории. И полка не протёрта. Пыль.
Анна стояла посреди кухни, сжимая в руках край своего свитера. Ей хотелось крикнуть: «Не трогайте! Это мой дом!». Но она молчала. Двадцатилетний опыт общения с матерью Максима научил её, что прямое противостояние ведёт к затяжной войне. Лучше промолчать, переждать, сделать вид.
— Как Кирилл? — спросила свекровь, наконец закончив с полками и принявшись за чайник. — Максим вчера что-то смущённо говорил про садик.
— Всё в порядке. Мальчишеские разборки, — отрезала Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Разборки? — Валентина Ивановна обернулась, её острый взгляд будто буравчиком просверлил Анну. — Мой Максим никогда не дрался. Он был воспитанным мальчиком. Всегда знал, что кулаками проблемы не решают. Это откуда ж у него такое?
Фраза повисла в воздухе. «Это откуда ж у него такое?» Прозвучало как обвинение. Как намёк на дурную наследственность. Анна чувствовала, как по щекам начинают разливаться горячие пятна.
— Он защищался, — сквозь зубы сказала она. — Его обозвали.
— Надо было пожаловаться воспитателю, — невозмутимо парировала свекровь, ставя на стол две чашки. — Научите его, Аня. А то вырастет грубияном. Вон, волосы-то у него какие светлые стали, выгорели, наверное. А у нас в роду, у Максимовых, все чернявые были. Кудрявые да чернявые. Гены, понимаешь.
Она сказала это легко, будто невинное наблюдение. Но каждый слог был отточен, как лезвие. Анна села за стол, чувствуя, как её начинает трясти изнутри. Она взяла чашку, чтобы руки были заняты.
— Как работа? — продолжала свекровь, удобно устраиваясь напротив. — Опять задерживаетесь, как я понимаю? Максим вчера поздно вернулся, совсем без сил.
— У нас квартальный отчёт. Аврал, — объяснила Анна.
— А-а, аврал, — протянула Валентина Ивановна, и в её голосе зазвучала сладкая, ядовитая жалость. — Бедные вы мои. Детьми-то некогда заняться. И друг другом. Вы когда вдвоём-то бываете? Не то что в кино сходить, просто поужинать спокойно? Я вот с покойным мужем каждую пятницу… Да что уж.
Это было уже слишком. Усталость, невыспанность, вчерашний скандал, это бесконечное чувство вины — всё это рвануло наружу.
— Валентина Ивановна, — голос Анны прозвучал резко и неожиданно громко. — Спасибо за варенье. И за заботу. Но с семьёй у нас всё в порядке. Максим — взрослый человек. Мы сами разберёмся, как нам жить. И с ребёнком мы тоже сами разберёмся.
Наступила тишина. Свекровь медленно поставила свою чашку. Её лицо, обычно подтянутое и строгое, вдруг обвисло, стало старым и обиженным.
— Сами разберётесь… — прошептала она. — Конечно. Я ведь тут лишняя. Я только варенье привезти могу. А в остальном — неблагодарная вы моя. Я жизнь на вашу семью положила, одну Максима поднимала, чтобы он человеком вырос. А ты… ты ему не помощник. Ты ему — обуза. Гонишь его на работу, как на каторгу. Сама сына воспитывать не умеешь, драчун растёт. И ещё мне указываешь!
Она встала, и её глаза наполнились не злыми, а искренними, горькими слезами. Анна, увидев слёзы, на мгновение растерялась. Она не ожидала такой реакции.
— Я не… я не хотела вас обидеть, — растерянно начала она.
— Обидеть! — фыркнула Валентина Ивановна, смахивая слезу тыльной стороной ладони. — Да что вы, такие успешные, можете знать про обиды! Живёте в своей скорлупе. А я смотрю и вижу — сын мой счастлив не был с тобой ни дня! Весь в себя ушёл! И внук мой… — она запнулась, её взгляд упал на фотографию Кирилла на холодильнике. — И внук какой-то… не наш.
Последние два слова она произнесла почти шёпотом, но они прозвучали громче любого крика. Анна замерла, не веря своим ушам.
— Что… что вы сказали?
— Ничего, ничего я не сказала, — свекровь уже натягивала пальто, её движения были резкими, отрывистыми. — Живите как знаете. Разбирайтесь сами.
Она почти выбежала в прихожую. Анна, ошеломлённая, пошла за ней. Валентина Ивановна надела калоши, не глядя на невестку, и открыла входную дверь. И тут, уже на пороге, она обернулась. Слёз не было. Были лишь ледяные, бездонные глаза, полные такой ненависти и боли, что Анне стало физически холодно.
— Я всё вижу, — тихо, но очень чётко произнесла свекровь. — Ты всегда была ему не пара. Пришла в готовую жизнь, всё забрала. И кровь-то у сына твоего… — она сделала паузу, чтобы слова легли точно, как нож между рёбер, — чужая.
Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Анна осталась стоять посреди прихожей, в полной тишине, с гулом в ушах. Слово «чужая» звенело в её голове, раскачиваясь, как колокол. Оно вбирало в себя всё: и упрёки в плохом материнстве, и ссору с Максимом, и усталость, и это бесконечное чувство, что она вечно всё делает не так.
Она не знала, сколько простояла так. Её вывел из оцепенения звук открывающейся двери. Максим вернулся — видимо, забыл документы. Увидев её бледное, потерянное лицо, он нахмурился.
— Ты чего стоишь как истукан? Мама уехала?
— Уехала, — хрипло ответила Анна, не в силах оторвать взгляд от двери.
— И что? Опять что-то сказала? — в его голосе послышалось привычное раздражение.
Она наконец посмотрела на него. Прямо в глаза.
— Она сказала, что у Кирилла чужая кровь.
Максим замер. На его лице промелькнуло что-то быстрое, неуловимое — шок? Испуг? Но через долю секунды оно сменилось привычной маской усталого недовольства.
— Ну что за бред, Анна. Не надо драматизировать. У неё просто нервы. Возраст. Ты же знаешь, как она переживает за нас.
— За нас? — голос Анны сорвался. — Она назвала моего сына чужим! Ты слышишь? И ты… ты сейчас встал на её сторону? Опять?
Максим тяжело вздохнул, прошёл на кухню, хлопнул дверцей холодильника.
— Я не встаю ни на чью сторону. Просто не понимаю, зачем ты каждый раз доводишь ситуацию до точки. Ну сказала глупость старуха. Забудь. У неё в голове ветер гуляет. Ты бы лучше подумала, как с Артёмом и его матерью миром договориться, а не со своей свекровью ругаться.
Он взял папку с бумагами и направился к выходу. На пороге обернулся.
— И, кстати, она правильно насчёт ужинов сказала. Поужинать бы вместе когда. Как люди.
Он ушёл. Анна услышала, как закрывается лифт. Она медленно сползла по стене в прихожей, села на холодный пол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Внутри было пусто, тихо и очень холодно. Последняя иллюзия, последняя надежда на то, что муж — её союзник, рассыпалась в прах. Он всегда будет на стороне матери. Всегда. И в этой войне, которая только началась, она была совершенно одна.
Неделя пролетела в густом, тяжёлом молчании. Дом превратился в подобие музея восковых фигур, где каждый экспонат двигался по строго отведённому маршруту, избегая прикосновений и взглядов. Анна и Максим разговаривали только самым необходимым, обрывисто, через пространство комнат.
— Взять Кирилла в семь.
— Понял.
— Молока купить.
— Куплю.
Они спали, отвернувшись друг от друга, на самых краях большого ложа, разделённого невидимой, но непроходимой пропастью. Посередине лежала холодная простыня. Анна просыпалась среди ночи и лежала, глядя в потолок, слушая его ровное дыхание. Раньше это дыхание успокаивавало. Теперь оно раздражало своей размеренностью, своей отстранённостью от её внутреннего урагана.
Кирилл стал тихим, как мышонок. Он перестал бегать по квартире с громкими криками, перестал просить поиграть. Он сидел в углу дивана, обняв колени, и смотрел мультики беззвучно, лишь изредка переводя пустой взгляд с экрана на родителей. А однажды утром Анна, зайдя в его комнату разбудить его в садик, увидела мокрую простыню и его сгорбленную, сжавшуюся в комочек фигурку под одеялом. Он плакал, уткнувшись лицом в подушку.
— Кирилл, что случилось? — она присела на кровать, осторожно дотрагиваясь до его плеча.
— Я не хотел, — всхлипнул он, не оборачиваясь. — Я во сне не почувствовал.
— Ничего страшного, солнышко. Бывает. Ничего страшного.
Она целовала его в макушку, меняла простынь, утешала, но внутри всё сжималось от холодного, рационального ужаса. Невроз. Реакция на стресс. Психосоматика. Все термины, которые она когда-то читала в статьях про воспитание, теперь ожили и смотрели на неё укоризненно с мокрой простыни. Их холодная война, их невысказанные обиды уже калечили ребёнка. А они продолжали стоять на своих позициях, как два упрямых монумента.
На работе тоже не клеилось. Цифры в отчётах плыли перед глазами, смысл писем ускользал. Она ловила себя на том, что по полчаса смотрит в одну точку на экране, не думая ни о чём, просто погружаясь в тягучую, серую пустоту. В пятницу она не выдержала и позвонила Ольге. Единственной, с кем можно было не притворяться.
— Оль, привет. Встретимся? Мне надо выговориться.
— Баранку в зубы и через полчаса в «Кофе у Елены». Я уже чувствую, что ты там себя накрутила до ручки.
Ольга была её противоположностью. Свободный график дизайнера, три развода за плечами, принцип «живу для себя». Она часто раздражала Анну своей безапелляционностью, но сейчас нужна была именно такая — без сантиментов, без ненужной жалости.
В маленькой, душной кофейне пахло корицей и пережаренными зёрнами. Ольга уже сидела за столиком у окна, критически оглядывая прохожих.
— Ну, рассказывай. Опять свекровь-монстр? Или твой каменный супруг?
Анна выпалила всё. Ссору, визит Валентины Ивановны, её слова, ледяную неделю молчания, мокрые простыни Кирилла. Говорила сбивчиво, путаясь, иногда смахивая предательски навернувшуюся слезу. Ольга слушала, не перебивая, медленно размешивая ложечкой капучино. Когда Анна закончила, она отложила ложку и посмотрела прямо на неё.
— Ты сама виновата.
— Что? — Анна не поняла.
— Сама. С самого начала. Ты позволила им себя загнать в эту клетку. Позволила свекрови лезть в твой дом. Позволила мужу отмахиваться от тебя, как от назойливой мухи. Ты вышла замуж не только за Максима, дорогая. Ты вышла замуж за его мамочку. За её представления о жизни, о порядке, о правильности. Ты купилась на эту картинку: квартира, ипотека, сын, карьера. А теперь удивляешься, что картинка бездушная и ты в ней — просто нарисованная фигурка.
Слова били точно в цель, больно и беспощадно. Анна попыталась защититься.
— У меня есть ответственность! Ребёнок! Ипотека! Я не могу взять и просто всё бросить, как ты!
— А кто говорит — бросать? — Ольга приподняла бровь. — Я говорю — перестань быть тряпкой. Поставь их на место. Ультиматум. Либо он идёт к психологу с тобой, учится быть мужем и отцом, а не послушным сыночком, либо ты рвёшь когти. Ребёнок сходит с ума в этой атмосфере. Ипотеку можно переоформить, продать, чёрт возьми. А сойти с ума ты можешь только один раз. И он уже близко, если судить по твоим глазам.
Анна молчала. Всё, что говорила Ольга, было страшно, потому что было правдой. Но сделать этот шаг в неизвестность… Страх быть одной, как её мать. Страх не потянуть всё. Страх осуждения — «развелась, не смогла семью сохранить». Эти страхи держали её крепче любых цепей.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я не могу.
— Ну, тогда продолжай в том же духе, — пожала плечами Ольга. — Терпи. Жди, пока твой сын совсем не замкнётся в себе или пока муж с мамочкой не примут за тебя какое-нибудь ещё более гениальное решение. Они уже начали, судя по словам про «чужую кровь». Это ведь неспроста.
Они расплатились и вышли на улицу. Холодный ветер обжёг лицо. Ольга обняла её на прощание, неожиданно мягко.
— Подумай, Ань. Ты сильная. Просто забыла об этом. Выбери себя. Хотя бы раз.
Вечером дома её ждал сюрприз. Максим пришёл рано. И даже накрыл на стол — разогрел покупные пельмени, нарезал салат. Лицо у него было напряжённое, но не враждебное.
— Привет. Садись, поужинаем.
Она насторожилась. Это было неестественно.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто… надоело это всё. Надоела тишина. Мама звонила, — он выдохнул. — Приглашает на выходные на дачу. Говорит, хочет помириться. Грибы там, воздух… Кириллу полезно. И нам… нам надо поговорить, но в другой обстановке. Не здесь.
Дача. То самое место, где царил неоспоримый закон Валентины Ивановны. Анна почувствовала, как внутри всё сжимается от протеста. Но в его словах «нам надо поговорить» прозвучала слабая, давно угасшая надежда. Может быть, он всё же очнулся? Может, он понял, что это зашло слишком далеко? А чистый воздух, природа… Может, и правда поможет Кириллу? Мальчик так побледнел за эту неделю.
— Хорошо, — неожиданно для себя сказала она. — Поедем.
На лице Максима мелькнуло облегчение. Он даже попытался улыбнуться.
— Отлично. Я завтра машину подготовлю.
После ужина, который прошёл в менее гнетущем молчании, Анна решила заняться тем, до чего не доходили руки — разбором верхней одежды в прихожей. Нужно было просушить весенние куртки, убрать зимние, которые уже начали пахнуть сыростью. Она вытащила вещи из шкафа, разложила на диване. Среди них была старая, поношенная куртка Максима, в которой он когда-то ездил на рыбалку. Она решила проверить карманы перед стиркой.
В правом кармане — засохший кусок хлеба для прикормки, смятая перчатка. В левом… её пальцы наткнулись на складку бумаги. Не на обычную квитанцию, а на более плотный, почти карточный чек. Она машинально вытащила его.
Чек был из частной медицинской лаборатории «Геном». Дата — недельной давности. То есть через день после визита его матери. В графе «Услуга» стояло: «Забор биоматериала для генетической экспертизы (строго конфиденциально)». Сумма — внушительная.
Мир не поплыл перед глазами. Он, наоборот, замер. Застыл в кристальной, ледяной чёткости. Анна стояла посреди прихожей, держа в пальцах этот маленький, хрустящий листок, и не могла пошевелиться. Звуки — тиканье часов, гул холодильника — исчезли. Была только эта бумажка. Эти слова. «Генетическая экспертиза».
Он сделал это. Он тайно, за её спиной, пошёл и сдал анализы. Чтобы проверить. Проверить её. Проверить сына. После слов своей матери. Он не защитил её. Он не разобрался. Он… поверил. Или, что ещё хуже, решил проверить, чтобы «успокоить маму». Успокоить, принеся в жертву их доверие, их семью, их всё.
Слово «конфиденциально» горело на бумаге ослепительно-ярко. Это значило, что результат уже был. Уже был где-то. У него? У его матери? Они уже знали ответ. И молчали. Играли с ней в эту игру. Приглашали на дачу «помириться».
Рука сама разжалась. Чек упал на пол, бесшумно, как падает снежинка. Анна медленно, очень медленно опустилась рядом на колени. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела на этот клочок бумаги, который перечёркивал всё. Все семь лет брака. Все надежды. Всю её жизнь.
Из гостиной донёсся смех Максима — он смотрел с Кириллом мультик. Обычный, домашний звук. И этот звук был теперь самым страшным, самым лицемерным звуком на свете. Потому что это был звук ловушки, которая уже захлопнулась. А она сама, по своей глупости, только что согласилась в неё зайти.
Дорога на дачу была долгой и молчаливой. Кирилл, оживившийся перспективой поездки за город, сначала щебетал с заднего сиденья, но, не получив почти никакого отклика от родителей, постепенно умолк и уснул, прижавшись к окну. Анна смотрела на мелькающие за стеклом голые, чёрные ветви деревьев и чувствовала себя заключённой, которую везут к месту казни, притворяясь, что это — прогулка.
Она так и не сказала Максиму про найденный чек. Этот клочок бумаги стал её тайным оружием, её единственной опорой в этом безумии. Она положила его в самый дальний карман своей сумки, и он жёг её изнутри, напоминая, что всё, что происходит сейчас — ложь. Страшная, тихая, семейная ложь.
Максим время от времени пытался заговорить о чём-то отвлечённом — о новых правилах на дороге, о цене на бензин. Она односложно кивала или бросала короткие, ничего не значащие фразы. Её мысли были заняты одним: что они задумали? Зачем эта поездка? Чтобы объявить приговор всем вместе, на семейном совете? Или Валентина Ивановна решила устроить покаяние, заставить её просить прощения на коленях? Анна сжимала пальцы в кулаки до боли, ногти впивались в ладони. Она дала себе слово: не кричать. Не плакать. Смотреть и слушать. А потом… Потом она не знала, что будет потом.
Дача встретила их морозной, показной идиллией. Дымок из трубы, аккуратно расчищенная дорожка к крыльцу, заледеневшие грядки, укутанные снегом. Валентина Ивановна вышла на крыльцо в фартуке, с улыбкой, которая показалась Анне натянутой, как проволока.
— Приехали, родные мои! Заезжайте, проходите, раздевайтесь. Кириллушка, иди к бабушке, замерз, наверное!
Она обняла внука с преувеличенной нежностью, даже не взглянув на Анну. Та повела сына в дом. Внутри пахло свежей выпечкой, воском для полов и слабым запахом нафталина — классический запах свекровиного мира. Всё было вымыто, вычищено, разложено по полочкам. Даже веник в углу стоял под определённым углом. На стене в рамке — десятки фотографий маленького Максима. Ни одной фотографии Анны и Кирилла.
Обед прошёл в том же духе неестественного благополучия. Валентина Ивановна была озабоченно-хлопотливой, сыпала вопросами Кириллу, расспрашивала Максима о работе. Со стороны это могло показаться милой семейной сценой. Но Анна, сидевшая как на иголках, ловила каждую фальшивую ноту. Свекровь избегала встречаться с ней взглядом. Максим был напряжён, как струна, и слишком усердно налегал на еду. Она сама почти не ела — кусок не лез в горло.
После обеда Валентина Ивановна увела Кирилла смотреть старые альбомы и кормить синичек за окном. Максим ушёл проверять, не подмерзли ли трубы в летней кухне. Анна осталась одна в гостиной, чувствуя себя лишним предметом мебели в этом стерильном, вымеренном пространстве. Она подошла к окну. Напротив, в соседнем доме, в окне первого этажа, она заметила фигуру. Пожилой мужчина, бывший военный, судя по осанке, сосед Сергей Петрович. Он сидел в кресле у окна и, кажется, наблюдал за их домом. Их взгляды встретились на секунду. Он чуть кивнул, без выражения. Анна быстро отошла от окна.
Наступили сумерки. Кирилл, уставший от впечатлений, уснул рано, на диване, укрытый бабушкиным пледом. Валентина Ивановна осторожно, с какой-то особой бережностью, перенесла его на раскладушку в маленькую комнатку. Потом вернулась, поправила скатерть на столе и посмотрела на Анну и Максима, которые молча сидели по разные стороны стола.
— Ну что ж, — сказала она негромко, и в её голосе исчезла вся слащавость. Осталась только стальная, деловая интонация. — Теперь, когда ребёнок спит, можно и поговорить по-взрослому.
Анна почувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев. Началось. Максим опустил глаза, уставился в узор на скатерти.
— Ты не думай, Аня, что я злопамятная, — продолжала свекровь, садясь во главу стола. — Я всё для семьи. Всё для правды. Чтобы не было между нами тёмных пятен, подозрений, перешёптываний за спиной.
Она медленно потянулась к серванту, открыла стеклянную дверцу и достала оттуда не фотографию, не альбом, а обычный плотный канцелярский конверт. Белый, без надписей. Он лежал у неё на ладони, как нечто невероятно значимое.
— Чтобы раз и навсегда закрыть этот неприятный разговор, прекратить все спекуляции на тему крови и родства, я взяла на себя инициативу, — голос её был ровным, почти лекторским. — Я нашла лучшую лабораторию. Оплатила всё сама. Всё сделала правильно, по закону. Конфиденциально.
Она положила конверт на стол и медленно, с драматическим эффектом, подтолкнула его в сторону Анны.
— Вот. Результаты. Всё честно, всё открыто. Пусть каждый увидит правду. И тогда мы сможем двигаться дальше. Без лжи.
Анна смотрела на этот конверт, как кролик на удава. Всё внутри кричало, рвалось наружу. Они сделали это. Они осмелились положить эту гадость перед ней, как обвинительный акт. Она подняла взгляд на Максима. Он сидел, сгорбившись, его лицо было серым, безжизненным. Он не смотрел ни на конверт, ни на неё. Он просто ждал, когда всё кончится.
— Ты… ты как посмела? — вырвалось наконец у Анны. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Ты сумасшедшая! Ты что, вообще в своём уме? Ты крадёшь у моего сына волосы или слюну, как вор? И приносишь мне это? ЭТО?!
Она вскочила, стукнув кулаком по столу. Чашки звякнули. Её трясло. Она схватила конверт, чтобы разорвать его в клочья, в пыль, чтобы уничтожить это чудовищное доказательство их недоверия.
— Рви, не рви — правду не скроешь, — холодно произнесла свекровь. — У меня копия есть. И оригинал в лаборатории хранится.
Анна замерла с конвертом в руках. Дыхание её стало частым, прерывистым. Нет, она не даст им насладиться этим спектаклем. Она сама. Она посмотрит в лицо их подлости. Она резко дернула за клапан, порвав конверт. Внутри лежал один листок бумаги с логотипом лаборатории. Она выхватила его, её взгляд метнулся по строчкам, выискивая знакомые слова, тот самый вердикт.
И нашёл.
«Заключение: вероятность отцовства гражданина Максимова Максима Игоревича в отношении ребёнка Максимова Кирилла Максимовича составляет 99,99%. Отцовство считается доказанным.»
Цифры поплыли перед глазами. 99,99%. Он — отец. Её Максим. Отец её сына. Всё было понятно, чёрным по белому. И… ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Потому что они всё равно это сделали.
Она медленно подняла голову. Сначала посмотрела на Валентину Ивановну. Та сидела с высоко поднятым подбородком, с торжествующим, жестоким блеском в глазах. Она ещё не видела результата. Она была уверена в своей правоте до конца.
— Ну что, молчишь? — прошипела свекровь, наслаждаясь, как ей казалось, замешательством невестки. — Слова кончились? Я же говорила, не наш!
И в этот момент в Анне что-то сорвалось. Не гнев. Не истерика. Что-то другое, более страшное и неконтролируемое. Она начала смеяться. Тихим, давящимся, а потом всё более громким, разрывающимся из горла смехом. Она смеялась, глядя на эту старуху, на её торжество, на этого жалкого, сгорбленного мужчину за столом. Она смеялась над всей этой дикой, нелепой, чудовищной ситуацией. Слёзы текли у неё по лицу от смеха, она едва могла дышать.
Валентина Ивановна онемела. Торжество на её лице сменилось растерянностью, потом злобой.
— Ты чего ржёшь? Совсем с катушек съехала?
Максим наконец поднял голову. В его глазах был ужас. Он понял. Он понял, что она прочитала.
Анна, захлёбываясь смехом и слезами, швырнула листок с результатами через весь стол прямо ему в лицо. Бумага ударила его по щеке и упала на колени.
— Ты… — она с трудом выговаривала слова сквозь смех. — Ты… ты даже не посмотрел? Или посмотрел… и ничего не сказал? Молчал неделю? Водил нас сюда, как на убой? Смотрел, как я корчусь? Кто ты после этого? КТО?
Её смех оборвался, превратившись в надрывный, беззвучный плач. Она стояла, держась за спинку стула, и смотрела на мужа, ждала, что он что-то скажет, что-то сделает. Хоть что-то.
Максим медленно поднял листок, посмотрел на цифры. Его лицо исказилось гримасой, в которой было и стыд, и облегчение, и отчаяние.
— Мама, — хрипло сказал он, не глядя на Валентину Ивановну. — Здесь написано… что я отец. На 99,99%.
Свекровь замерла. Словно её ударили обухом по голове. Она выхватила листок из рук сына, впилась в него глазами. Её руки затряслись. Она читала, перечитывала, будто не веря буквам. Цвет с её лица ушёл, оставив землисто-серый оттенок.
— Этого… этого не может быть… — прошептала она. — Они ошиблись… Они…
Но её голос потерял всю силу, всю уверенность. Она была не оракулом, провозглашающим правду, а просто старухой, потерпевшей сокрушительное поражение в своей же битве.
Анна больше не смотрела на них. Она вытерла лицо ладонью, с силой вдохнула, выпрямилась. Внутри была только ледяная, беззвучная пустота.
— Всё, — сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Всё кончено.
Она развернулась и пошла в комнату, где спал Кирилл. Быстро, не глядя по сторонам, стала его будить, заворачивать в плед, одевать поверх пижамы сонного, хныкающего ребёнка.
— Мама, что? Куда? Я спать хочу…
— Поедем домой, солнышко. Спи, я тебя перенесу.
Она подхватила его на руки, тяжёлого, вялого, и вышла с ним в прихожую. Натянула на него своё пальто поверх куртки, надела сапоги на босу ногу. Максим появился в дверном проёме.
— Анна, подожди… Давай обсудим…
— Обсудить? — она обернулась, и её взгляд заставил его отступить на шаг. — Обсудить что? Технологию забора биоматериала? Или то, как ты мастерски молчал, пока твоя мать называла моего сына чужим? У тебя было семь дней, Максим. Семь дней, чтобы сказать мне. Или хотя бы прекратить это. Но ты привёз нас сюда. Для этого. Для разборок. Значит, это — твой выбор.
Она открыла дверь и вышла в темноту, в колючий морозный воздух. Он побежал за ней в одних носках.
— Куда ты пойдёшь? Ночью! С ребёнком!
— Это уже не твоя забота. Останься со своей матерью. У вас, кажется, есть что обсудить. Результаты экспертизы, например.
Она шлёпала по снегу в легких домашних тапочках, не чувствуя холода, прижимая к себе сына. Машина была заперта, ключи у Максима. Она прошла мимо, к калитке. В соседнем окне светился огонёк. Там, в кресле, всё так же сидел Сергей Петрович. Он наблюдал. И, кажется, опять чуть кивнул, когда её взгляд скользнул по окну.
Анна вышла на просёлочную дорогу. В кармане пальто был телефон. Этого пока достаточно. Она шла в темноту, под холодные, безучастные звёзды, и только теперь, вдали от того дома, от этих людей, по её щекам потекли настоящие, тихие, горькие слёзы. Но она не останавливалась. Она шла вперёд, потому что назад пути не было.
Ночь была чёрной и безжалостно холодной. Анна шла по просёлочной дороге, увязая в рыхлом снегу, который набивался в её легкие тапочки и мгновенно таял, леденя ступни. Кирилл, проснувшийся окончательно от холода и непонимания, тихо хныкал у неё на шее, завернутый в плед и её пальто.
— Мам, холодно. Куда мы идём? Почему мы не у бабушки?
— Мы едем домой, сынок. Сейчас найдём машину.
— А папа?
— Папа… папа остался.
Голос её сорвался. Она прижала сына крепче, пытаясь согреть его и себя этим движением. Мысли метались, как испуганные птицы. Куда? В городе пустая квартира, а здесь, в дачном посёлке, в ночь — ни такси, ни знакомых. Только тёмные силуэты домов и ледяное безразличие звёзд. Тогда она вспомнила: на трассе, километрах в трёх отсюда, был мотель для дальнобойщиков. Дойти. Надо просто дойти.
Каждый шаг давался с трудом. Ноги коченели, платье под пальто промокло от снега и облепило тело. Но физическая боль была желанным отвлечением от боли душевной, которая была острее и глубже. Перед её глазами стояло лицо Максима, когда он читал результаты. Не радость, не извинение. Стыд и облегчение. Ей показалось, она увидела в его взгляде даже досаду: «Ну вот, всё подтвердилось, и теперь скандал». Как будто её чувства, её унижение, её разбитая жизнь были просто досадной помехой в разрешении «вопроса».
Она шла, спотыкаясь, и плакала молча, чтобы не напугать сына. Слёзы тут же замерзали на щеках колючей изморозью. Кирилл, чувствуя её напряжение, замолк и просто цеплялся за неё маленькими, холодными ручками.
Огни трассы, когда они наконец появились вдали, показались спасением. Ещё несколько сот метров — и она увидела тусклую вывеску «Станок». Двухэтажное блочное здание, несколько фур у заснеженной парковки. Она, почти падая от усталости, втолкнула дверь в приёмную. За стойкой дремал пожилой мужчина в ватнике.
— Номер… мне нужен номер. На одну ночь.
Мужчина окинул её взглядом — растрёпанная, в тапочках на босу ногу, с ребёнком на руках, без вещей. В его глазах мелькнуло понимание, но не любопытство. Видимо, он видел разное.
— Две тысячи. Сутки. Предоплата.
Она судорожно стала шарить в кармане пальто. Кошелёк! Он был в её сумке, оставшейся на даче. Отчаяние сдавило горло. Но в другом кармане пальто она нащупала несколько смятых купюр и мелочь — остаток от прошлой поездки на такси. Набралось тысяча восемьсот. Она молча протянула деньги.
— Ладно, — вздохнул мужчина, взял купюры. — Номер семнадцать, на первом. Завтра к полудню освобождать.
Номер был крошечным, с двумя узкими кроватями, липким от времени линолеумом и запахом табака, сырости и дешёвого освежителя. Но это было укрытие. Крыша. Анна посадила Кирилла на кровать, сняла с него мокрые вещи, укутала в единственное одеяло, грубое и колючее. Сама скинула промокшее пальто и платье, надела сухую футболку из сумки (спасибо, хоть её взяла), и укрылась второй половиной одеяла. Она прижала к себе сына, пытаясь согреть его дрожащее тело своим теплом.
— Мама, я боюсь, — прошептал он.
— Не бойся, милый. Мы вместе. Спи.
Он долго ворочался, но усталость и стресс взяли своё — через полчаса его дыхание стало ровным. Анна же лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где призрачный свет фонаря с парковки отбрасывал жутковатые тени. Она ждала звонков, сообщений. Часть её ещё надеялась, что Максим хватится, побежит искать, будет умолять о прощении. Телефон лежал на тумбочке, чёрный и немой. Он был её единственной связью с тем миром, который остался позади, и его молчание было красноречивее любых слов.
Под утро, когда за окном посветлело, телефон наконец завибрировал. Не звонок, а смс. Сердце ёкнуло. Она потянулась, прочла короткий текст от Максима.
«Анна, прости. Я был слаб. Боялся маму, боялся скандала, думал, если пронесёт тихо, всё уляжется. Это чудовищно. Всё понимаю. Вернись, давай поговорим. М.»
Она перечитала сообщение несколько раз. «Боялся маму». «Если пронесёт тихо». «Всё понимаю». В этих словах не было её. Не было Кирилла. Не было разрушенного доверия. Было лишь объяснение его трусости и просьба вернуться в удобный для него формат «разговора». Вероятно, в ту самую квартиру, где стены помнят её слёзы и его молчание.
Она не ответила. Просто удалила сообщение. Потом, после секундного раздумья, заблокировала его номер. На мгновение стало легче дышать, будто сняли тугую удавку с горла.
Утро было хмурым. Кирилл проснулся капризным и напуганным. Анна объяснила ему, что они немного отдохнули в гостинице, а теперь поедут домой. На остаток мелочи она купила ему в придорожном ларьке булочку и сок. Вызвать такси до города оказалось не на что. Она стояла на обочине, пытаясь поймать попутку, чувствуя себя последней нищенкой. Вдруг в памяти всплыл образ — старенький сосед, Сергей Петрович. Он смотрел на них в окно. В его взгляде не было осуждения, только спокойное наблюдение. У неё был его номер, оставленный когда-то на случай форс-мажора с дачей: «Если что по участку, Ань, звоните».
Она нашла номер в старой переписке, набрала. Трубку взяли почти сразу.
— Алло.
— Сергей Петрович, здравствуйте. Это Анна, соседка с участка напротив.
— Здравствуй, девонька. Я тебя узнал. Всё видел. Где ты сейчас?
Его спокойный, басовитый голос, лишённый суеты, действовал как бальзам. Она сглотнула ком в горле.
— На трассе, у «Станка». Мне нужно в город, к себе. Денег на такси нет… Не могли бы вы… я потом верну…
— Чего там, подожди десять минут. Я на своей боевой машине. Подъеду.
Старый уазик-«буханка» подкатил через четверть часа. Сергей Петрович, в фуражке и старой армейской парке, молча кивнул ей, открыл заднюю дверь. В салоне пахло бензином, лесом и собачьей шерстью. Кирилл, удивлённый, устроился на сиденье. Они поехали.
Долгое время никто не говорил. Старик не расспрашивал. Он просто вёл машину, изредка поглядывая на неё в зеркало заднего вида. И это молчаливое понимание переполнило Анну. Всё, что она держала в себе, вырвалось наружу. Она начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё быстрее, горячее. Про тест, про молчание мужа, про слова свекрови, про своё бегство. Она не просила совета. Она просто изливала боль, которая не помещалась внутри.
Сергей Петрович слушал, не перебивая. Когда она замолчала, выдохшись, он долго молчал, смотря на дорогу.
— Тяжёлое дело, — наконец сказал он. — Очень тяжёлое. Измену, пьянство, рукоприкладство — это всё видно, это ясно. А эта штука… она как ржавчина. Тихо точит, пока всё не рухнет.
Он помолчал ещё.
— А ты спроси себя — а чего она так боится-то, старуха? Не просто же так человек зверем становится. Обида, что ли? Злость? Нет. Чаще всего страх. Глубокий, до костей, страх. Остаться ненужной. Бедной. Одинокой. Или вспомнить что-то такое из своей жизни, чего вспоминать не хочется. И вот этот страх она и выплёскивает на тебя. Потому что ты — новая, другая, не вписываешься в её старую картину. Угроза ты её миру.
Анна смотрела на его затылок, на жёсткую седину, торчащую из-под фуражки. Она ждала осуждения в адрес Валентины Ивановны, поддержки своей правоты. А он говорил про страх.
— Но это же не оправдывает её! И его! — вырвалось у неё.
— Кто говорит — оправдывает? — старик покачал головой. — Объяснить — не значит оправдать. Чтобы победить врага, его надо понять. А мать твоего мужа… она не враг тебе. Она — пленник. Пленник своих страхов и своей прошлой жизни. И твой муж, выходит, тоже пленник. А ты — свободная. Вот и вся разница.
Они подъехали к её дому. Сергей Петрович заглушил двигатель.
— Спасибо вам, — прошептала Анна. — Я… я не знаю…
— Не благодари. Слушай сюда, — он обернулся к ней, и его глаза, голубые и пронзительные, смотрели прямо в душу. — Ты сейчас на распутьи. Один путь — назад. В ту клетку. Там будет спокойно, привычно, но душно. И сын твой вырастет в той же клетке. Второй путь — вперёд. В неизвестность. Будет страшно, голодно, холодно. Но дышать можно будет полной грудью. Выбирай. Но выбирай не для себя. Для него.
Он указал пальцем на Кирилла, который с интересом разглядывал приборную панель.
Они вышли. Анна ещё раз поблагодарила. «Буханка» уехала. Она стояла у подъезда своего дома, ключи от квартиры в кармане промокшего пальто. Подняться наверх — означало вернуться. Вернуться в поле битвы, в пространство лжи, в эту удушливую атмосферу, где из ребёнка уже начал лепить такого же «пленника».
Она посмотрела на сына. Он устало потирал глаза.
— Мам, я хочу домой.
— Домой, — повторила она. И в этот момент поняла. Дом — это не эта квартира с ипотекой и призраками ссор. Дом — это там, где безопасно. Где дышится легко. Где её сын не будет просыпаться в мокрой кровати от страха.
Она взяла его за руку, но не пошла к подъезду. Она повела его в маленький сквер напротив. Посадила на холодную скамейку, обняла.
— Кирилл, слушай меня внимательно. Мы с тобой сейчас пойдём не в ту квартиру наверху. Мы поедем к тёте Оле, ненадолго. А потом… потом мы найдём новый дом. Наш с тобой. Там не будет ссор. Там будет тихо и спокойно. Хорошо?
Он смотрел на неё большими, серьёзными глазами, в которых мелькнуло облегчение. Он ничего не сказал, просто кивнул и прижался к ней.
В этот момент Анна осознала. Она не просто убегала от мужа и свекрови. Она убегала от женщины, которой она стала — загнанной, уставшей, вечно виноватой. От будущего, в котором её сын превратился бы либо в нового Максима, либо в озлобленного, травмированного человека. Валентина Ивановна была не монстром. Она была зеркалом, страшным предупреждением. Одинокая, всю жизнь копившая обиды, пытающаяся контролировать чужую жизнь, потому что своей уже не осталось.
Разорвать этот круг. Не ради примирения, которое будет лишь временной починкой треснувшей вазы. Ради него. Ради возможности однажды взглянуть в глаза взрослого сына без стыда за то, какое детство она ему подарила.
Она встала со скамейки, твёрдо держа Кирилла за руку.
— Пойдём, сынок. Начинаем новую жизнь. С чистого листа.
Они пошли прочь от подъезда, к выходу со двора, где можно было поймать такси до Ольги. За спиной оставался не просто дом. Оставалась старая, измученная версия самой себя. Впереди была пустота. Но в этой пустоте, впервые за долгие годы, дышала надежда.
Работа не спасала. Анна сидела перед монитором, уставившись в таблицу с цифрами, которые никак не желали складываться в осмысленную картину. В ушах по-прежнему стоял гул после ночи в том жутком мотеле, а перед глазами плясали то торжествующее лицо свекрови, то серое, безвольное лицо мужа. Она пыталась сосредоточиться на отчёте — квартальные цифры ждали, начальство требовало результатов, но каждая клетка таблицы напоминала ей решётку клетки, из которой она едва вырвалась.
Телефон на столе молчал. Максим, после того как она заблокировала его номер, не пытался позвонить с других или приехать. Это молчание было красноречивее любых слов. Он сделал свой выбор — остаться в стороне, переждать бурю, как делал всегда. Кирилл был с Ольгой, которая, к её удивлению, с готовностью взяла его на день, сказав только: «Разбирайся с собой. Малышу у меня хорошо». Анна чувствовала благодарность и жгучую неловкость от того, что её жизнь рассыпалась настолько, что приходится просить о таких одолжениях.
Она вздрогнула, когда секретарь Марина осторожно постучала в приоткрытую дверь кабинета.
— Анна Сергеевна, к вам… посетительница. Не записана. Говорит, что это срочно и очень лично. — В голосе Марии слышалось любопытство.
— Кто? — устало спросила Анна, предчувствуя недоброе.
— Не представилась. Пожилая женщина. Очень… взволнованная, на вид.
Сердце упало. Валентина Ивановна. Она нашла её здесь. На работе. Последнее место, где можно было укрыться, сохранить лицо профессионала. Первым порывом было сказать «я не могу», «скажите, что меня нет». Но что это изменит? Она будет приходить снова и снова. Или начнёт осаждать квартиру. Бегством эту проблему не решить. Вспомнились слова Сергея Петровича: «Чтобы победить врага, его надо понять». Или, как минимум, выслушать.
— Хорошо, Марина. Проводите её в переговорную, пожалуйста. Я выйду через пять минут.
— В переговорной сегодня ремонт, освежители воняют. Может, в столовую? Там почти пусто.
— Да, хорошо. В столовую.
Анна медленно поднялась, подошла к зеркалу, висевшему у шкафа. Отражение показалось ей чужим: тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо, беспомощно свисающие пряди волос. Она собрала их в тугой хвост, поправила блузку, с силой провела ладонями по лицу, будто стирая следы усталости. Нет. Она не даст себя унизить. Не здесь.
Столовая в нерабочее время была пустынна и печальна. Пахло вчерашним супом и моющим средством. Валентина Ивановна сидела за столиком у окна, спиной к двери. Она сидела не как обычно — прямая, как палка, а ссутулившись, будто несла на плечах невидимый груз. На ней был тот же тёплый платок, но накинут он был небрежно. Она не обернулась на шаги.
Анна села напротив. Молчание длилось минуту, может, две. Свекровь смотрела в запотевшее окно, её руки, лежащие на столе, слегка дрожали.
— Вы зачем пришли, Валентина Ивановна? — спросила Анна, и её собственный голос показался ей удивительно спокойным.
— Поговорить, — прошептала та, не отводя взгляда от окна. — Должна. Иначе… иначе сойду с ума.
Она медленно повернула голову. И Анна увидела не злую старуху, не монстра, а просто очень уставшую, постаревшую женщину. Её глаза были красными и опухшими, лицо — серым, без привычной строгой пудры.
— Я не прощения просить пришла. Его не бывает за такое. Я… объяснить хочу. Чтобы ты понимала. Почему я… такая.
Анна молчала, давая ей говорить.
— Я замуж вышла не по любви. По расчёту. Мой отец пил, мать болела, дом — развалюха. Игорь, Максимов отец, был работяга, мастер на все руки, квартира от завода должна была достаться. Думала — вытащит. — Она сделала глоток воздуха, будто ей не хватало кислорода. — А он запил. Через полгода после свадьбы. Сначала по праздникам, потом… потом всегда. Зарплату пропивал, приходилось у него из карманов выуживать, чтобы на еду хватило. Унижалась, выпрашивала у соседей. А он… он бил. Не со зла, пьяный. Но бил.
Она говорила монотонно, без слез, словно зачитывала протокол давнего несчастья.
— Когда Максим родился, я поклялась: он не будет таким. Он не будет знать нищей жизни, унижений. Он будет другим. Чистым, правильным, уважаемым. Я его в школу лучшую устроила, за уроками следила, ни на шаг не отпускала, чтобы дурное влияние не подхватил. Он был моим проектом. Моим смыслом. Моим шансом на нормальную жизнь. Всё, чего у меня не было, должно было быть у него.
Анна слушала, и постепенно гнев начал сменяться ледяным, тяжелым пониманием.
— И он стал таким. Тихим, послушным, умным. И одиноким, — голос Валентины Ивановны дрогнул. — Боялся лишний раз слово сказать, чтобы не ошибиться. Я так хотела его защитить, что задушила. А потом появилась ты.
Она посмотрела на Анну, и в её взгляде впервые появилось что-то, кроме ненависти.
— Самостоятельная. Умная. Из нищей семьи, как я, но всего сама добилась. И не боишься ничего. Для меня ты была… угрозой. Чужеродным телом в моём проекте. Я боялась, что ты его бросишь. Что он для тебя — просто ступенька. Что ты уйдёшь к успешнее, сильнее, оставишь его разбитого. А потом заберёшь и внука. И я останусь совсем одна. С пустотой. С воспоминаниями об алкаше-муже и сыне, который меня… побаивается.
Она с трудом выговорила последнее слово.
— И я решила бороться. Как умела. Контролировать. Везде находить изъяны. А когда родился Кирилл… он был таким светлым. Не похожим. И страх стал совсем диким. Я думала: вот она, причина. Она его родила от другого, она нас обманывает, она вытирает о нас ноги. И скоро всё рухнет. Я искала подтверждение везде. И убедила себя так сильно, что и Максима убедила. Не прямо, нет. Но я всё время шептала: «Анна-то у нас самостоятельная, Анна-то на работе пропадает, а дети, они в кого-то такое непохожее бывают…»
Она закрыла глаза.
— А он… он слабый. Он не мог сказать «нет». Ни мне, ни тебе. Он решил сделать по-тихому, проверить, чтобы «мама успокоилась». Чтобы конфликт исчез. Как всегда. Он не думал о тебе. Он думал о своём спокойствии. А когда получил результат… он струсил сказать мне. Потому что знал — для меня это будет крахом. А сказать тебе… значит, признаться в подлости. И он просто молчал. Ждал, что всё как-нибудь само рассосётся. Я сегодня его видела. Он как пустой. Не мужчина, а тень. И это я его такой сделала. Я вырастила тень.
Слёзы наконец потекли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на серой коже. Она не вытирала их.
— И ты права была. Всё, что ты сказала. Я украла у вас доверие. Я отравила вашу семью своим страхом. Я проиграла. Теперь он потеряет и тебя, и себя. И внука моего… я его уже потеряла. Он будет меня бояться или ненавидеть. И заслуживаю того.
Анна сидела, окаменев. Всё, что она слышала, складывалось в чудовищную, но законченную картину. Это была не просто злоба. Это была трагедия. Трагедия женщины, которую жизнь искалечила так, что единственным спасением стало калечить других.
— Вы хотите, чтобы я его простила? — тихо спросила Анна.
— Нет! — свекровь резко встряхнула головой. — Нет. Он должен заслужить прощение. Если сможет. Если найдёт в себе силы. Я пришла не за этим. Я пришла сказать: это во мне было чудовище. Не в тебе. Ты просто хотела жить своей жизнью. А я свою жизнь в твою власть пыталась превратить. Прости… прости, что я в твой дом, в твою душу эту грязь принесла.
Она встала. Ноги её подкосились, она ухватилась за спинку стула.
— Я больше не приду. Не буду звонить. Решай с Максимом как знаешь. Но… если можно… иногда, хоть фотографию Кирилла… — голос её оборвался. Она не договорила, махнула рукой, словно отгоняя саму возможность этой просьбы.
Она пошла к выходу, стараясь держать спину прямо, но походка была старческой, неуверенной. Анна не двинулась с места. Она смотрела, как уходит не победитель, не враг, а сломленный человек, который осознал цену своей победы и проиграл всё.
Когда дверь закрылась, Анна опустила голову на руки. Не было торжества. Не было даже облегчения. Была только бесконечная, глубокая печаль. Печаль о сломанных судьбах, о любви, превращённой в контроль, о страхе, который сильнее разума. Она понимала Валентину Ивановну теперь. Понимала Максима. Но это понимание не означало, что можно вернуться назад. Напротив. Оно ставило жирную точку.
Она подняла голову и посмотрела в то самое окно, куда смотрела её свекровь. На стекле отпечатался её собственный силуэт — усталый, но с прямым позвоночником. Она не была пленником. Она выбрала свободу. И это, как ни горько, было единственно верным ответом на всю эту историю. Простить — можно когда-нибудь, может быть. Забыть — никогда. А вернуться в клетку, даже поняв, откуда у неё взялись прутья, — означало предать саму себя и того маленького мальчика, который ждал её у Ольги. Мальчика, для которого она должна была построить другой дом. Без страшных сказок и семейных призраков.
Квартира встретила её ледяным, затхлым молчанием. Анна отперла дверь и замерла на пороге. Запах был знакомый — пыль, остатки вчерашней еды из мусорного ведра, слабый аромат стирального порошка, которым она так любила засыпать бельё. Но ощущение было такое, будто она вошла не в свой дом, а в музей, посвящённый чужой, давно закончившейся жизни.
Она прожила здесь пять лет. Семь лет брака, пять — в этой новостройке, которую они с таким азартом выбирали, оформляли, влезая в неподъёмную ипотеку. Каждая трещинка на обоях, каждый скол на плитке были знакомы. Теперь эти стены видели её унижение. Они впитывали ядовитые слова, тяжёлое молчание, детский плач. Они стали соучастниками.
Она не стала включать свет в гостиной. Сумеречный зимний день бросал в комнату серый, безжизненный отсвет. Она прошла на кухню, налила себе стакан воды и села за стол, ожидая. Договорились на семь. Ей нужно было забрать кое-какие вещи — документы, свою одежду, самое необходимое для Кирилла. И главное — сказать всё, что должно было быть сказано без свидетелей, без матерей, без нервных срывов. Только факты.
Ровно в семь в дверь постучали. Не звонок, а сдержанный стук. Она открыла. Максим стоял на площадке. Он казался меньше ростом, как будто его спина не выдерживала тяжести того, что случилось. Лицо было небритым, под глазами — тёмные, впалые тени. Он вошёл, не глядя на неё, снял обувь.
— Привет, — хрипло сказал он.
— Привет.
Он прошёл в гостиную, сел на диван, на своё привычное место у правого подлокотника. Она осталась стоять, прислонившись к косяку кухонной двери. Между ними лежало пространство чистого пола, которое раньше занимал Кирилл со своими игрушками. Теперь оно было пустым и казалось огромным.
— Кирилл как? — спросил он, уставившись в ковёр.
— Пока с Ольгой. Потом переедем к маме на время. Ей тяжело, но она согласилась помочь. Пока я не найду работу получше и своё жильё.
— Ты… увольняешься?
— Уже написала заявление. Не могу там оставаться. Слишком много всего связано. Нужна перемена.
Он кивнул, как будто это было вполне ожидаемо. В комнате снова повисло молчание. Он ждал, когда она начнёт. Когда обрушит на него свой гнев, слёзы, обвинения. Но Анна была спокойна. Пустота, наступившая после разговора с его матерью, сменилась странной, кристальной ясностью.
— Я подам на развод, Максим. Без скандалов, если возможно. Через суд или через загс — как получится. Я не буду претендовать на алименты сверх положенного, но свою долю в этой квартире я заберу. Она оформлена на нас двоих. Либо ты выкупаешь мою часть, либо мы продаём и делим деньги.
Она говорила ровно, чётко, как бухгалтер, озвучивающий отчёт о банкротстве. Он слушал, не перебивая, его лицо не выражало ничего.
— С Кириллом… — он начал и замолчал, сглотнув.
— С Кириллом ты сможешь видеться. По графику. В субботу или воскресенье. Но не здесь. И не с твоей матерью. В парке, в кафе, в детском центре. И только при одном условии.
Он поднял на неё глаза. Впервые за этот вечер. В них была не боль, а пустота поражения, в которой уже не осталось сил для сопротивления.
— Каком?
— Ты запишешься к психологу. Не к семейному. К личному. И будешь ходить. Регулярно. Не месяц, не два. Столько, сколько нужно, чтобы перестать быть тенью. Чтобы научиться брать на себя ответственность. И говорить правду. В лицо. Когда ты принесёшь мне оттуда хотя бы три справки о посещении, мы обсудим первые встречи с сыном.
Он молчал. Потом медленно покачал головой.
— Психолог… Ан, это же…
— Это не обсуждение, — перебила она. Его неуверенность, этот намёк на то, что это «странно» или «не для мужиков», вызвал в ней последнюю, короткую вспышку гнева. — Это условие. Единственное. Ты хочешь быть отцом? Будь им. Не на словах. На деле. Научись быть взрослым. Научись отличать заботу от контроля. Научись защищать свою семью, а не предавать её молчанием. Если не захочешь — твой выбор. Тогда встречи будут только под присмотром, в присутствии социального работника. Я не позволю, чтобы мой сын рос рядом с человеком, который в критическую минуту опускает глаза и ждёт, пока всё «само рассосётся».
Она выдохнула. Сказала. Всё, что копилось все эти годы, вылилось не в истерику, а в холодный, железный ультиматум.
Максим сидел, сгорбившись, его плечи тряслись. Но это была не дрожь от слёз, а какое-то внутреннее, полное опустошение.
— Я не знал, как иначе, — прошептал он в пространство. — Я всегда… всегда был между двух огней. Ты и мама. Любая моя сторона — это предательство одной из вас. Я пытался угодить обеим, сохранить мир…
— И потерял всё, — закончила за него Анна. — Ты не должен был угождать. Ты должен был быть НАД этим. Ты был мужем и отцом. Это — главные роли. А ты выбрал быть сыном. Удобным сыном. И это твой выбор. Теперь живи с ним.
Она отвернулась и пошла в спальню. Стала собирать вещи в большую спортивную сумку. Документы из сейфа, нижнее бельё, несколько свитеров, джинсы. Из ванной — зубные щётки, детский шампунь. Всё это заняло не больше двадцати минут. Максим так и не сдвинулся с места. Он сидел на диване, как парализованный, глядя в одну точку.
Когда она вышла с сумкой в прихожую, он наконец поднялся.
— Анна… — его голос был беззвучным шёпотом. — А была ли у нас любовь? Или это всё тоже было ошибкой?
Она остановилась, держась за ручку двери. Обернулась. Смотрела на этого человека, с которым делила жизнь, к которому когда-то тянулась, с которым хотела стареть.
— Была, — сказала она честно. — Но её съела ложь. Маленькая, бытовая, молчаливая. Ложь из страха. И её уже не вернуть. Прощай, Максим.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Не на ключ, а просто прикрыв. Пусть это будет его зоной ответственности теперь. Спускаясь на лифте, она не плакала. Сердце не рвалось на части. Была усталость. Глубокая, костная. И тихое, едва зарождающееся чувство, похожее на облегчение.
На улице уже совсем стемнело. Она поставила сумку на землю, чтобы перевести дух. Взгляд машинально поднялся к окнам своей бывшей квартиры. Свет там не зажёгся. Он всё ещё сидел в темноте.
А потом её взгляд переметнулся на лавочку у подъезда напротив. Там, в тусклом свете фонаря, сидел старик. Сергей Петрович. Он не жил в этом доме, он навещал, видимо, свою дочь. Он сидел, кутаясь в тёмное пальто, и смотрел в её сторону. Не на неё, а как бы сквозь неё, на тот подъезд, из которого она вышла. Потом медленно перевёл глаза на неё. И снова, как тогда на даче, чуть кивнул. Почти незаметно. Как знак. Знак того, что кто-то видел. Видел всю эту историю от начала и до конца. И этот кто-то не осуждал, а просто констатировал факт: да, так бывает. Жизнь ломается. Иногда её нельзя починить, можно только построить новую, из других материалов.
Она взяла сумку и пошла к выходу со двора, где её ждало такси, вызванное заранее. Дорога до матери заняла сорок минут. Она сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как мелькают огни чужого, большого города. Её город. Теперь — только её.
Мама встретила её на пороге своей маленькой, но уютной «хрущёвки». В её глазах была тревога, жалость и безмерная усталость — она ведь тоже прошла через развод, через нищету, через все «а что люди скажут».
— Всё? — коротко спросила мать.
— Всё, — ответила Анна.
Больше они не говорили об этом. Мать помогла внести сумку, накрыла на стол — простой, картошка с котлетой. Кирилл, увидев её, бросился обнимать. Он уже освоился, ему нравилось у бабушки, где пахло пирогами и старыми книгами, где не было тягостной тишины.
Поздно вечером, уложив сына, Анна вышла на крошечный балкон. Мать жила на пятом этаже. Отсюда был виден кусочек ночного города, огни офисных зданий, где она когда-то пропадала сутками, и тёмная лента реки. Холодный воздух обжигал лёгкие.
Она стояла и слушала. Слушала гул машин вдали, лай собаки во дворе, смех молодёжи из открытого окна. Шум. Живой, беспорядочный, немного грубый шум жизни. Она так долго жила в искусственной тишине, в мире приглушённых эмоций и невысказанных претензий, что этот шум казался ей музыкой. Громкой, нестройной, но честной.
Молчание кончилось. Оно осталось там, в той квартире с видом на новостройки, вместе с человеком, который так и не нашёл в себе голоса. Теперь начинался шум. Шум её собственной жизни. Страшный, неизвестный, полный трудностей — поиск работы, съёмное жильё, объяснения с сыном, одинокие ночи. Но это был ЕЁ шум. И впервые за много-много лет она чувствовала не страх перед ним, а тихую, неуверенную, но настоящую надежду.
Она сделала глубокий вдох, впуская в себя холод и эту городскую симфонию. Выдохнула облачко пара. Впереди была пустота. Но теперь эта пустота была чистым листом. А не тюремной камерой. И это было главное.
— Всё только начинается, — прошептала она сама себе и, повернувшись, вошла в тёплый свет маминой кухни, где её ждал спящий сын и новая, незнакомая, но её собственная жизнь.