Глава 1.
Температура. Она ползёт вверх, как невидимый хищник, оставляя за собой липкий след слабости. В горле скребёт — будто кто‑то царапает изнутри ржавыми когтями. Лбом касаюсь стекла — и вздрагиваю от нечаянного холода. Окно грязное, за ним медленно ползут косые змейки дождя. За ними тянутся прозрачные следы, прерывающиеся каплями, похожими на клубки разноцветных ниток.
В этих нитках теряются люди, исчезают города, и запутанными хвостами торчат оборванные дни. Электричка стоит посреди поля, жужжит натужно. На повороте виден семафор. Наконец‑то красный гаснет — и зажигается зелёный. Следующая станция.
— И‑шур‑шур‑шур, — раздаётся из динамика.
Так хреново. Так хреново.
Приезжаю на дачу. Над домом — зелёные шапки сосен. Под соснами тихо, спокойно. Даже ветер, со злостью теребящий верхушки деревьев, сюда не добирается никогда.
Бабушка, моя любимая ба, усаживает меня в кресло, укутывает ноги толстым одеялом. Протягивает чашку горячего чая с малиновым вареньем.
Малина — домашняя. Даже в чае яркая, до половины чашки колышется. Даже не колышется — лежит на дне пушистым ковром. Из‑под ложечки всплывают меленькие семечки. Семечек много, очень много. Поднимаются к поверхности, из них торчат смешные усики, шевелятся.
«Наверное, это они, — думаю я, — выгоняют температуру, осеннюю хандру и плохую погоду».
Бабушка смотрит, как я обжигаю губы о край чашки. Через окно видно, как из погреба выбирается дед. Идёт по дорожке к крыльцу. Рядом, выкидывая к груди задние лапы, несётся Джеррик. Подпрыгивает смешно, пытается в нос лизнуть. Дед уворачивается, но не так, чтобы очень уж. Улыбку в рукав прячет.
— Да, пусть его, — бормочет он.
Джеррик кружит вокруг, подскочет — листья веером. Лай суматошный. Это у них игра такая старая, ещё щенячья.
На лице бабушки морщинки рассыпаются вокруг глаз светлым кружевом. Она улыбается. По дороге к двери успевает поправить сбившуюся подушку, прихватить со стола клубок со спицами — и выходит из комнаты.
Сейчас на кухне она будет варить картошку в мундирах, чтобы я над чугунком дышал паром. Укроет меня с головой пуховой шалью и будет следить, чтобы я не отлынивал.
Входит дед, мой самый‑самый на свете дед. Достаёт из кармана бутылку домашней настойки. В ней плавает стручок красного перца. Дед неторопливо станет рассказывать, как в войну зимой рыли окопы под Нарой. Мороз за сорок. Никаких таких особенных лекарств и в помине не было.
Подойдёт Джеррик, голову на колени положит. Лоб так смешно наморщит, из‑под бровей в глаза мне поглядывает. Наверное, сказать хочет: «Скучал». И тут же не вытерпит — встрепенётся, повернётся юлой раза три или четыре, обежит вокруг кресла. Наконец угомонится, уляжется у ног, примостит голову на тапки. А сам будет подглядывать за мной. И глаза спрашивают: «Опять уедешь?»
И моргает — со слезой моргает.
— И в голову болеть не шло, — рассказывает дед. — Некогда болеть было. А положено было по сто граммов фронтовых. Санитаров только после бомбёжек видели, и те — с носилками. Кто жив — сам идёт.
Достанет из другого кармана две маленькие гранёные стопки. По кромку нальёт в каждую. Протянет мне ту, что в левой руке, и скажет:
— Ну…
И больше ничего не скажет.
А потом достанет — кажется, в его бездонных карманах можно найти всё что угодно — достанет из кармана антоновку. Спелая, аж жёлтая. Хрусть — в один миг. Руки у деда большущие, дай бог каждому. Разломит надвое — по рукам сок течёт. И протягивает мне половину, ту, что побольше.
И…
Глава 2. Белый силуэт
…Я просыпаюсь. Надо мной плывёт белый силуэт, похожий на ангела из бабушкиных сказок. Белый ангел мерцает разными оттенками в отсветах лучей, пробирающихся из окна сквозь вечерние сумерки.
Мне кажется, ангелами могут быть только женщины. Красивые. Они умеют улыбаться совсем иначе — словно безадресно и без сожалений разбрасывая улыбки вокруг. Куда достанет взгляд — как подарок для всех, который дарить не нужно. Вот он — подбери его.
Или ещё… Может быть, дети? Или нет… Дети не могут быть ангелами. Трудное это дело — быть ангелом.
Под серым потолком раскачивается серый казённый плафон. Ангел в белом халате. Из нагрудного кармана выглядывает жёлтый уголок казённого бланка и резиновая трубка непонятного прибора.
«Медсестра», — думаю я.
Белый силуэт протягивает мне градусник. На градуснике красная жилка — очень важная жилка. От её длины зависит цвет таблеток, которые мне приносят.
Белый силуэт протягивает градусник с короткой жилкой — и совсем не улыбается.
Нет, это ненастоящий ангел.
Тяжёлые одеяла сдавливают шею. Через ворот сую градусник под мятую рубашку с длинными рукавами без пуговиц. На окнах болезненно белые рамы. На подоконнике — термос.
Издалека слышно, как хлопает дверь. По дребезжащему звуку догадываюсь, что дверь высокая и белая, и в неё вставлено много стёкол.
«Зачем здесь хлопают двери?» — думаю я. И ещё думаю, что ночью я уйду за эти белые двери. Там…
— Вторая палата, на уколы! — кричит медсестра казённым голосом.
Нет, это точно не ангел, думаю я.
Скрипят кровати — много кроватей. По полу шаркают тапочки с кожаными подошвами — много тапочек.
Я засыпаю. Потом просыпаюсь. На термосе — ростки бамбука и нездешней красоты птица. Ворох газет и толстый журнал.
За окном по грязному стеклу елозит ветка облетевшего дерева, соскребает прилепившийся бордовый лист.
«Осень», — вспоминаю я.
А днём лист становится красным.
Медсестра уносит горсть градусников по длинному проходу между кроватями. Белый халат удаляется, становится серым и исчезает в конце коридора среди сгустка искусственного света.
На потолке трещины складываются в чёрно‑белую географическую карту. В центре карты — океан. Океан наползает на материк, отгрызает край и уплывает по потолку в сторону окна.
На грязном стекле отражается свет фар проезжающих по улице машин. Свет движется от подоконника к теням деревьев, в которых осень изгибается запутанными узлами. Потом перескакивает на потолок и пропадает недалеко от острова — того, что рядом с мутным плафоном.
В середине окна мигают блики красных и жёлтых огоньков. Это светофор в конце улицы. Я точно знаю, что бывает ещё зелёный, но его не видно.
Когда горит зелёный, по улице несутся машины — и белая палата наполняется расплывчато‑белым светом фар. После отбоя светофор перестаёт мигать и настырно сверлит мою кровать жёлтым.
Я проваливаюсь в пунктирный сон. Мы сидим с дедом за столом. Дед разливает настойку по стаканам.
— Где ваш градусник? — спрашивает вся в белом, как гипс, медсестра.
Рядом с кроватью по щербатой тумбочке ползёт таракан. На тумбочке — хлебные крошки и горсть разноцветных таблеток: белых, жёлтых и две красных — одна большая, другая поменьше.
Бабушка сидит рядом в кресле и вяжет длинный шарф. У её ног — цветные клубочки ниток: синий и зелёный, как сосновая шапка. А красного нет совсем.
«Этого не может быть, — думаю я. — Это очень странно. Как же без красного?»
В дальнем углу палаты, рядом с окном, храпит кровать. Иногда к ней присоединяются ещё две, но не всегда. Одна из них ближе к утру всхлипывает. А кровать в углу громко храпит всё время.
По радио исполняют фортепианный концерт Рахманинова.
«Как же так, концерт не может быть красным, — это совсем неправильно», — думаю я.
Бабушка встаёт, делает радио тише. По пути протягивает руку к моему лбу, пробует — нет ли жара.
В коридоре — звон разбитого стекла.
Я открываю глаза. В окно больничной палаты смотрит белая луна. Я смотрю на тёмный силуэт листа, прилипшего к стеклу. Меня давят тяжёлые одеяла и хрип в груди.
Между кроватями шаркают тапочки — два серых тапочка, шаркают по очереди: шар‑шар, шар‑шар. Из коридора в потолок льёт свет. Там колышется географическая карта и складывается в схему движения пригородных поездов.
Отбиваюсь от локтей, втискиваясь в зелёную электричку. Вагон дрожит, гудит, наполняется людским гулом — будто улей, куда врывается поздний шмель. Кто‑то толкает в спину, кто‑то невнятно извиняется, кто‑то уже ругается вполголоса. Я цепляюсь за поручень, сжимаю в руке маленький серебристый светофор — брелок, подаренный дедом. Стекло треснуло, жёлтое с царапиной, красное с глубоким сколом. Кажется, так и должно быть: всё, что дорого, рано или поздно даёт трещину.
Вагон качается, колёса стучат, за окнами мелькают серые столбы, мокрые кусты, размытые силуэты домов. Я закрываю глаза, и тут же перед внутренним взором вспыхивает картина: веранда с чистыми стёклами, запах сосновой хвои, бабушка в кресле, дед за столом в очках с лейкопластырем на дужке.
«Ты почему так долго?» — спросят они.
«Работа», — отвечу я. Или: «Дела». Или ещё что‑нибудь невнятное, торопливое, будто оправдываюсь. А внутри будет сидеть ком — тяжёлый, горячий, который не проглотить и не вытолкнуть.
Электричка тормозит. Скрипят двери. Кто‑то выходит, кто‑то врывается, заполняя пустоту. Я смотрю в окно: поле, семафор, одинокий куст, пригнувшийся под дождём. Зелёный огонёк загорается — и вагон снова трогается.
— Следующая станция, — хрипит динамик. — Шар‑шар‑шар.
Я сжимаю брелок крепче. Мне нужно туда — где сосны, где чайник на плите, где дед достанет из кармана бутылку с перчиком, а бабушка укутает меня одеялом, будто я снова маленький. Где Джеррик будет крутиться у ног, подпрыгивать, лизать руки, будто я вернулся из долгого путешествия, будто я — самый важный человек на свете.
Но пока я здесь — в гуле, в толчее, в холодном металлическом запахе вагона. Пока я ещё не там.
Глава 3. Платформа и тропинка
Электричка останавливается. Двери распахиваются с протяжным скрипом. Я выпрыгиваю на платформу — маленькую, с выкрашенной синей краской деревянной будкой. В середине будки, со стороны билетной кассы, видна неровная красная полоса. Я помню: когда уезжаешь в город, она будто след, оставленный кем‑то на прощание.
В конце платформы стоит семафор. На нём горит зелёный огонёк. Электричка уезжает, и красный сменяется жёлтым, потом зелёным. Я стою, вдыхаю влажный осенний воздух, и на секунду мне кажется, что всё — болезнь, больница, белые халаты, градусники — осталось где‑то там, в другом мире.
По дороге, засыпанной щебнем, я иду почти бегом. Острые камешки проступают сквозь тонкие подошвы городских туфель, но я не замечаю боли. Нужно свернуть после указателя — на нём белой краской в центре синего круга нарисованы цифры. Я пытаюсь вспомнить, какие именно, но они ускользают, будто растворяются в тумане.
Тропинка вьётся между кустов, поднимается вверх. Я знаю: за поворотом будет калитка, потом веранда, потом дверь, потом комната, где меня ждут. Или не ждут? Может, они уже привыкли, что я пропадаю, что приезжаю раз в месяц, а то и реже? Может, бабушка перестала ставить вазу с апельсинами на стол, а дед перестал держать в кармане бутылку для меня?
Я толкаю калитку. Она издаёт знакомый скрип — будто голос дома, который узнаёт меня, даже если я забыл, как сюда добраться.
Веранда сверкает чистыми стёклами. В доме окна должны быть всегда светлыми — через грязные окна в дом приходят сумерки, так бабушка говорит. Или думает? Я не уверен. Но стёкла действительно чистые, будто их только что вытерли старыми газетами, со скрипом, с любовью.
Я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Сердце колотится, в горле сухо, но внутри растёт что‑то тёплое — будто маленький огонёк, который разгорается с каждым шагом.
Глава 4. Дом
Вхожу в комнату. В эту комнату меня привезли из роддома. Мне кажется, иногда я это помню: было лето, все жили на даче, и в городскую квартиру мы не поехали. За окном горит жёлтый огонёк светофора. Красный лист, прилипший к стеклу, улетел, пока я спал.
Бабушка в кресле за вязанием. На коленях — клубки ниток: синий, белый и зелёный. Дед сидит за столом, в новых очках в красивой металлической оправе, читает газету. Из дальнего угла сада доносится лай Джеррика — громкий, радостный, будто он знает: я вернулся.
Я делаю шаг, другой. Ноги дрожат, но я иду.
— Здравствуй, ба, — говорю я, протягивая ей сумку с гостинцами.
Она поднимает глаза, улыбается. В её улыбке — всё: и тревога, и радость, и вопрос, который она не задаёт вслух.
Я молча кладу свою ладонь в широченную лапищу деда. Он смотрит на меня, кивает. Больше ничего не говорит.
Бабушка встаёт, идёт на кухню ставить чайник. Дед лезет в карман за ключами от погреба. Джеррик, мой самый любимый Джеррик, подбегает, прыгает, лижет руки, потом укладывается у моих ног, кладёт голову на тапки и смотрит на меня — будто спрашивает: «Ты останешься?»
Я сажусь в кресло. Бабушка накрывает к ужину. Посреди стола ставит вазу с апельсинами. Рядом с вазой дед пристраивает большой графин с вишнёвой настойкой.
Я достаю из кармана маленький серебристый светофор и кладу рядом со своей чашкой.
На светофоре сверкают разноцветные огоньки. И когда в них внимательно всматриваешься, в уцелевшем стёклышке можно разглядеть зелёный абажур лампы, висящей над нашим столом, и зелёные шапки сосен за окнами.
Глава 5. Ужин
Чайник на плите начинает свистеть. Бабушка ловко снимает его с огня, разливает чай по кружкам. Аромат мяты и малины заполняет комнату. Я беру свою кружку, обжигаюсь, но не отставляю — мне нужно это тепло, оно будто прошивает меня насквозь, растапливает лёд, сковавший грудь.
Дед достаёт из погреба картошку, сваренную в мундирах. Кладёт на тарелку, посыпает солью.
— Ешь, — говорит он. — Тебе нужно силы набирать.
Я беру картофелину, откусываю. Она горячая, рассыпчатая, с запахом земли и дыма. Я жую, глотаю, и внутри что‑то медленно оттаивает.
Бабушка садится напротив, берёт спицы, начинает вязать. Клубок ниток на её коленях шевелится, будто живой.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, не глядя на меня.
— Лучше, — отвечаю я. — Намного лучше.
Она кивает, но я знаю: она не верит до конца. Она ждёт, когда я сам скажу, что со мной было, почему я пропал на столько недель, почему не звонил, не писал. Но я не могу. Слова застревают в горле, будто колючки.
Джеррик ложится у моих ног, сворачивается клубочком. Его глаза полузакрыты, но он следит за мной — будто боится, что я снова исчезну.
Мы едим молча. Только ложки стучат по тарелкам, да чайник время от времени издаёт тихий свист.
Потом дед наливает в две маленькие стопки настойку. Протягивает мне одну.
— Ну, — говорит он.
И я понимаю: это не просто тост. Это — возвращение. Это — дом.
Я поднимаю стопку, чокаюсь с ним. Мы пьём. Настойка обжигает, но за ней идёт тепло, которое разливается по всему телу.
Бабушка ставит на стол тарелку с печеньем. Оно домашнее, с корицей и изюмом. Я беру одно, откусываю — и вдруг вспоминаю: она пекла его, когда я был маленьким. Тогда я сидел на кухне, смотрел, как она месит тесто, и просил дать мне кусочек.
— Вкусно, — говорю я.
Она улыбается. На этот раз по‑настоящему. Её глаза светятся, и морщинки вокруг них становятся мягче, будто нарисованные акварелью.
Я смотрю на светофор на столе. Зелёный огонёк мерцает, будто подмигивает мне.
Глава 6. Дни на даче
После ужина я долго не могу уснуть. Лежу в своей комнате, слушаю, как за окном шумит ветер в соснах. В темноте мерцают огоньки светофора на моём столике — будто маленькие звёзды, упавшие с неба.
Вспоминаю больницу: белые стены, скрип тапочек по линолеуму, треск радио, запах лекарств. Всё это кажется теперь далёким, почти нереальным. Здесь, в доме, время течёт иначе — медленно, размеренно, как мёд из банки.
Утром просыпаюсь от запаха свежесваренного кофе. Встаю, накидываю халат, спускаюсь на кухню. Бабушка уже возится у плиты.
— Проснулся? — оборачивается она. — Садись, сейчас завтрак будет.
На столе — горячая каша с маслом, хлеб, мёд в стеклянной банке. Дед сидит у окна, читает газету. Джеррик крутится у моих ног, виляет хвостом.
— Как самочувствие? — спрашивает бабушка, ставя передо мной чашку.
— Хорошо, — отвечаю я искренне. — Даже не верится, что ещё неделю назад…
Она кивает, но ничего не говорит. Знает: мне пока трудно об этом.
После завтрака выхожу на веранду. Воздух свежий, с лёгкой горчинкой осени. Сосны шумят, качаются, будто переговариваются между собой. Сажусь в кресло-качалку, закрываю глаза.
Слышу, как дед возится в сарае. Потом подходит, садится рядом.
— Помочь хочешь? — спрашивает, глядя на меня.
Киваю. Мы идём к сараю. Дед даёт мне лопату, показывает, где копать. Работа простая, но приятная — земля мягкая, податливая. Пот стекает по лицу, но это хороший пот, от работы, а не от болезни.
— Ты молодец, — говорит дед, когда мы заканчиваем. — Главное — не торопиться.
Вечером сидим на крыльце. Бабушка вяжет, дед курит трубку. Джеррик лежит у моих ног, изредка вздыхает.
— Знаешь, — вдруг говорит бабушка, не отрываясь от вязания, — я всегда верила, что ты вернёшься.
Смотрю на неё. В глазах её — тепло, которое не нужно словами.
— Я тоже, — отвечаю тихо.
Глава 7. Воспоминания и разговоры
На третий день моего пребывания на даче дождь идёт не переставая. Мы сидим дома, слушаем, как капли стучат по крыше. Бабушка ставит на огонь чугунок с картошкой — снова для ингаляций.
— Помнишь, как ты в детстве боялся грозы? — вдруг спрашивает она.
Улыбаюсь. Помню. Тогда казалось, что небо вот‑вот рухнет, а молнии — живые, злые существа.
— А ты всегда говорила, что это просто природа играет.
— Так и есть, — кивает она. — Всё в мире — игра. И болезни тоже.
Дед, сидящий у окна, поворачивается к нам.
— Жизнь — как электричка, — говорит он. — То едет, то стоит. Главное — не пропустить свою станцию.
Мы смеёмся. Потом молчим, слушая дождь.
Днём, пока бабушка спит, я беру альбом с фотографиями. Листаю старые снимки: я маленький, с родителями, с дедом и бабушкой. На одном — мы все вместе на пикнике у реки. Я держу в руках рыбу, которую сам поймал, и улыбаюсь во весь рот.
— Это было счастливое время, — слышу голос деда. Он стоит за моей спиной.
— Да, — говорю. — Но и сейчас хорошо.
Он кладёт руку мне на плечо.
— Главное — ценить то, что есть.
Глава 8. Возвращение сил
К концу недели я чувствую себя почти здоровым. Утром делаю зарядку на веранде, дышу полной грудью. Бабушка смотрит из окна, улыбается.
— Молодец, — говорит она, когда я захожу в дом. — Видишь, как быстро всё наладилось?
Я знаю: она права. Но понимаю и другое — без них, без этого дома, без их заботы я бы не справился.
Однажды вечером, когда мы сидим у камина, дед достаёт старую шкатулку. Открывает её, достаёт пожелтевшие письма.
— Это от твоего отца, — говорит он, протягивая мне пачку. — Он писал мне, когда служил.
Читаю. Слова простые, но в них — тепло, любовь, тоска по дому. Понимаю: он тоже искал опору в этих стенах, в этих людях.
— Спасибо, — говорю, возвращая письма.
— Храни их, — отвечает дед. — Это часть тебя.
Ночью сплю крепко, без кошмаров. Просыпаюсь от солнечного света, льющегося в окно. Встаю, иду на кухню. Бабушка уже там.
— Сегодня поедем в город? — спрашивает она.
Киваю. Понимаю: пора возвращаться к обычной жизни. Но теперь знаю — у меня есть место, куда можно вернуться, когда станет тяжело.
Глава 9. Прощание
Собираюсь неспешно. Складываю вещи в сумку, проверяю, ничего ли не забыл. На столе остаётся светофор — мой талисман.
— Возьми с собой, — говорит бабушка. — Пусть он будет твоим маяком.
Беру его, кладу в карман.
Перед отъездом обхожу дом. Трогаю стены, мебель, окна. Всё это — часть меня.
Дед выходит на крыльцо.
— Будь осторожен, — говорит он. — Но не бойся жить.
Обнимаю его. Потом бабушку. Джеррик прыгает вокруг, лижет руки.
— Я буду приезжать, — обещаю.
Они улыбаются. Знаю: они верят мне.
Сажусь в электричку. Вагон почти пустой. Смотрю в окно: сосны, семафор, дом. Всё уменьшается, но остаётся в сердце.
Глава 10. Новая жизнь
В городе всё кажется чужим. Шум, суета, лица прохожих — всё это теперь воспринимается иначе. Но я знаю: у меня есть опора.
Возвращаюсь на работу. Коллеги радуются моему возвращению.
— Ты выглядишь отлично, — говорит начальник. — Мы волновались.
— Всё хорошо, — отвечаю. — Спасибо.
По вечерам сижу дома, смотрю на светофор на столе. Вспоминаю дачу, сосны, голоса.
Однажды получаю письмо от бабушки. В нём — фотография: они с дедом сидят на крыльце, Джеррик лежит между ними. На обороте надпись: «Мы ждём тебя».
Улыбаюсь. Знаю: скоро снова поеду.
Постскриптум
Прошло полгода. Я живу в городе, работаю, встречаюсь с друзьями. Но каждую субботу сажусь в электричку и еду на дачу.
Там всё по‑прежнему: сосны шумят, бабушка вяжет, дед читает газету, Джеррик встречает меня радостным лаем.
Иногда, глядя на светофор, я думаю: жизнь — как этот огонёк. То красный, то жёлтый, то зелёный. Но главное — не останавливаться.
Идти вперёд.
Знать, что где‑то есть дом.
Краткий вывод
Этот рассказ — о силе любви и семьи, о том, как важно иметь место, куда можно вернуться, когда мир кажется враждебным. О том, что даже в самые тёмные времена есть свет — в глазах тех, кто ждёт нас.
О том, что дом — это не просто стены. Это люди. Это воспоминания. Это надежда.
И пока у нас есть это — мы можем всё.
Благодарю вас за подписку на мой канал и за проявленное внимание, выраженное в виде лайка. Это свидетельствует о вашем интересе к контенту, который я создаю.
Также вы можете ознакомиться с моими рассказами и повестями по предоставленной ссылке. Это позволит вам более глубоко погрузиться в тематику, исследуемую в моих работах.
Я с нетерпением жду ваших вопросов и комментариев, которые помогут мне улучшить качество контента и сделать его более релевантным для вас. Не пропустите выход новых историй, которые я планирую регулярно публиковать.