Если прежде ещё теплилась какая-то надежда, то теперь она умерла окончательно и бесповоротно. Свой бизнес Елена спасти уже точно не могла.
Она сидела на заднем сиденье машины и безучастно смотрела в окно, где за стеклом расстилалась ноябрьская мгла. Из последних сил она сдерживала подступающие рыдания, чувствуя, как комок отчаяния сжимает горло. Всю дорогу она молчала, уставившись в одну точку.
— Что-то вы, Елена Викторовна, сегодня молчаливая, расстроенная какая-то, — обратился к ней водитель, не отрывая взгляда от дороги.
— Да так, Александр Иванович, просто устала, — с трудом выдавила она. — Всё идёт не так, как хотелось бы, вот и нет настроения.
— Ну, это же жизнь, она редко идёт по плану, — философски заметил он. — Тем не менее, крутиться-то надо.
— Надо, — беззвучно согласилась Елена. — Но иногда так закрутит, что из этого водоворота уже никак не выплыть.
— А может, и не стоит ему сопротивляться? — улыбнулся шофёр. — Я вот перестал бороться с течением, когда дела пошли прахом. Закрыл свой бизнес, как жену похоронил, и просто пошёл работать по найму. И не жалею.
— Наверное, и мне так придётся поступить, — горько вздохнула Лена и замолчала, вновь уставившись в темноту за окном.
Разве могла она когда-то подумать, что её успешное, отлаженное годами дело однажды начнёт тонуть, не выдерживая давления конкуренции и меняющегося рынка?
Елена была владелицей швейного производства. Здесь шили униформу для самых разных отраслей и профессий: для школ, поваров, строителей, врачей, для множества фабрик и организаций. Начинала она много лет назад с крошечного ателье. Шить её научила ещё мама — в самые тёмные времена только этим ремеслом они и спасались. Мама каким-то чудом умудрялась получать заказы от давних клиенток — сшить брюки или блузку. Работать нужно было быстро, почти без отдыха. И вот после ужина она раскладывала на огромном столе ткань и начинала кроить. А её сестрички-погодки, Лена и Настя, сидели рядом и пытались хоть чем-то помочь. Одна подавала мел для разметки, другая — булавки. У обеих рано проявились и способности, и живой интерес к шитью. Они быстро научились не просто пришивать пуговицы или делать прихватки, но и штопать, уверенно работать на машинке, собирая готовые детали, и даже немного конструировать одежду с нуля.
— Вы, моя кнопочка и пуговка, на вас всё и держится, — хвалила их мама, которая валилась с ног от усталости, но вида никогда не подавала.
— Мам, а кто из нас кто? — обнимали её девчонки, задирая головы.
— Ну, Лена — Кнопочка, а Настя — Пуговка. Здорово придумала?
— Да!
Так и повелось в их доме называть друг друга этими милыми прозвищами. По именам девочки обращались друг к другу уже редко. Мама забывала их только тогда, когда сердилась.
— Насть, будь добра, объясни, а почему тебя не было сегодня на уроках?
— Не успела, мам. Мы с Колей в парке гуляли, а он такой хороший…
— Настя, учиться нужно, а не думать о мальчиках и бегать на свидания! Я тебе уже миллион раз говорила!
— Ой, ну чтоб ты понимала, Коля он такой… такой хороший!
— Я понимаю больше твоего! Хороший, хороший… Знаем мы таких. Мозги запудрит, а потом с двумя детьми одна на руках останешься. И о тебе знать и слышать никто не захочет. Проходили уже это с твоим отцом.
— Мам, ну если тебе не повезло, почему мне не должно повести?
— Потому что я знаю, как оно бывает! Рассчитывать нужно только на себя и на нормальную профессию получить, чтобы потом не мыкаться и не думать, где копейку перехватить!
— Мам, я сама разберусь! Думаешь, если у тебя всё плохо сложилось, то и у других так будет? А вот и нет!
— Ай, хватит! Ты должна учиться. Школу нормально закончить, в университет поступить, профессию получить, а потом уже думай о мальчиках. Понимаешь? Ты должна быть готова сама эту жизнь прожить, работать и обеспечивать себя сама. Так что я про этого Колю больше ничего слышать не хочу.
— Ну, мам…
— Настя, я всё сказала. Садись делать уроки, а потом проверю. Только дошью эти брюки. Ай, поперёк горла они мне уже стали.
Вся их жизнь, казалось, была маме поперёк горла, но по-другому не получалось. Муж оставил её с двумя маленькими дочками, денег не давал, их судьбой не интересовался. Мама вышла за него рано, образования у неё не было, так что приходилось выживать как придётся: шить, мыть полы в подъездах. И она отчаянно не желала такой же судьбы своим девочкам. Пусть хоть они выбьются в люди и никогда не будут жить, как она, в постоянной нищете и страхе за завтрашний день. Она даже не мечтала об их удачном замужестве — ей хотелось, чтобы они просто стали самостоятельными, крепко стояли на ногах и не знали унизительной бедности.
Лена была прилежной, слушалась маму во всём. А вот Настя росла бунтаркой, всё делала наперекор. Она не могла отказаться от свиданий с мальчишками, потому что те просто не давали ей прохода. Настя была высокой, статной брюнеткой с озорными искорками в карих глазах. Лена же оказалась её полной противоположностью: русая, невысокая, с мягкими округлыми формами, тонкими губами, маленькими глазками и носом, который самой ей казался огромным. Мальчишки ею не интересовались, поэтому она очень быстро оставила мысли о первой любви и с головой ушла в учёбу.
Сейчас, оглядываясь назад, Лена понимала — мама была абсолютно права. Нужно было учиться, нужно было рассчитывать только на себя. В университет она поступать не рискнула, пошла в колледж, выучилась на швею. Рассуждала просто: когда будет работа, которая сможет прокормить, можно будет двигаться дальше, освоить, например, профессию конструктора одежды. Ещё в колледже она устроилась работать в ателье и старалась научиться всему, что только могли дать опытные мастера. Они умели гораздо больше, чем её мама, и охотно делились своими профессиональными хитростями.
Настя же маму так и не услышала. В школу почти не ходила, пропускала уроки целыми неделями. Всё болталась с мальчишками, курила за гаражами и никаких серьёзных планов на жизнь не строила.
— Настя, возьмись за ум! — умоляла её мама. — Тебя же оставят на второй год! Ну, выпускной же на носу!
— А, ну и пусть! Ещё год погуляю. Да и толку от этой школы? Сидеть над книжками, как серая мышка, а потом в ателье за три копейки работать? Ну уж нет, спасибо. Я такой куш сорву, вы все ещё ахнете!
И мама с Леной действительно ахнули, когда Настя попросту сбежала из дома. В день начала выпускных экзаменов рано утром мама пришла её будить, а комната была пуста. На столе лежала лишь записка: «Мам, не злись на свою Пуговку. Я уезжаю в другой город с Лёшей. Ты его не знаешь, но он очень хороший. Мне через три месяца восемнадцать. Я уже взрослая, и меня не остановить. Я поеду за своим счастьем. Уверена, что буду там счастлива. Ты же этого хотела. Вот привыкну к новому месту и позвоню. Ты меня не ищи. Я сама вас найду. Люблю. Твоя дочка Настя Пуговка».
Лена помнила то ужасное утро. Мама рыдала, обзванивала всех её друзей и одноклассников, но никто ничего не знал. Ходила в милицию, но там только развели руками: девочка совершеннолетняя, вправе сама решать, где жить. Обращаться следовало только если с ней что-то случится. Многие годы они потратили на бесплодные поиски. Настя словно в воду канула. Лишь по счастливой случайности удалось узнать, что тот самый Лёша был музыкантом и отправился покорять столицу. Видимо, Настя, в погоне за красивой и лёгкой жизнью, поехала вместе с ним.
«Хоть бы у неё там всё сложилось», — часто говорила мама, вытирая слёзы крошечным кружевным платочком. Может, одумается, позвонит. Но звонка они так и не дождались. Верить в самое страшное не хотелось, но мама чувствовала — где-то её младшая дочь страдает, мучается. Сделать что-либо было невозможно.
Она даже толком не успела порадоваться успехам старшей. Лена, конечно, горевала по сестре, но понимала: жизнь идёт, и нужно двигаться дальше, работать так, чтобы обеспечить не только себя, но и маму, которая из-за болезни суставов и общего истощения организма работать уже не могла.
Елена выросла упорной. Никакие неудачи не могли её сломить. Она прошла путь от помощника мастера до мастера, затем стала управлять ателье, много училась, ездила на курсы в Москву и довольно скоро начала работать на себя. Арендовала небольшое помещение, открыла своё ателье. Со временем дело расширилось, она набрала швей, и теперь могла выполнять в разы больше заказов. Производство росло, обороты увеличивались. Через несколько лет Елена открыла собственную швейную фабрику, залезла в кредиты, рискнула всем, что имела, и, вопреки всем прогнозам, смогла.
Мама к тому времени уже почти не ходила, разговаривала с трудом, но за дочку искренне радовалась. «Ты у меня умница, — говорила она, с трудом шевеля губами. — Всё смогла и сможешь ещё больше. Всегда верь в себя». Через неделю после этого разговора мамы не стало. Лена тогда почувствовала ледяное одиночество и огромную, давящую ответственность перед её памятью. У неё не было права отступить, проиграть. Фабрика должна была развиваться, приносить доход. И сейчас горечь разливалась внутри не столько из-за того, что бизнес разваливался (хотя последнее время сделки срывались одна за другой, а спрос на продукцию падал), сколько из-за ощущения, что она не оправдала маминых ожиданий.
Кризис не обошёл компанию Елены стороной. Фирмы, с которыми она сотрудничала годами, теперь, чтобы сэкономить, выбирали более дешёвых поставщиков. Терять фабрику было невыносимо больно — это было её детище, дело всей жизни. Лена посвятила себя карьере, даже не помышляя о личной жизни, твёрдо помня мамины слова: женщина должна хорошо зарабатывать и обеспечивать себя сама. Мужчинам она не доверяла, к себе близко не подпускала, а после того как разбогатела, и вовсе возвела между собой и противоположным полом высокую стену. Возможно, это было правильно. Только теперь выходило, что бизнес её рушился, а дома никого не ждало — ни мужа, ни детей. Прошлое не вернёшь. Оставалось только пытаться строить что-то новое на руинах.
Александр высадил её у ворот большого, но такого пустынного дома.
— Вас проводить не надо? — спросил он.
— Спасибо, я сама, — кивнула Елена, выходя из машины. — Завтра жду вас, как обычно.
— Буду как штык. Всего доброго. И не переживайте вы так, Елена Викторовна, всякое в жизни случается.
— Ладно.
Елена потянула ручку калитки и с удивлением обнаружила, что та не заперта. «Наверное, совсем замоталась, забыла закрыть с утра», — подумала она с досадой. Она прошла по тёмной дорожке к дому, дёрнула ручку входной двери — и та тоже поддалась. «Совсем растяпой стала, — отчитала себя мысленно. — Надо электронные замки ставить, чтобы через телефон блокировать».
Войдя в прихожую, она замерла. С кухни доносился свет и звук льющейся воды. Неужели вломились грабители? Сердце забилось чаще. Лена постояла в нерешительности, потом тихо, на цыпочках, прошла в гостиную, откуда был виден кухонный проём, и осторожно заглянула внутрь.
Это был не грабитель. На стуле у раковины, стоя спиной к ней, возилась какая-то маленькая девочка в потрёпанной, явно чужой одежде. Она мыла яблоко.
— Ты что здесь делаешь? — невольно вырвалось у Елены.
Девочка вздрогнула, резко обернулась. Стул под ней качнулся, и она вместе с ним грохнулась на пол. Яблоко выпрыгнуло из её рук и покатилось по кафелю, остановившись у ног Елены.
— Ты кто такая? — уже строже спросила хозяйка дома, делая шаг вперёд. — Я сейчас полицию вызову!
— Ой, простите, пожалуйста, не надо! — захлёбываясь, залепетала девочка, потирая ушибленную коленку. — Я Соня. Меня Соней зовут. Я не воровка, честно! Ничего не брала… ну, только яблоко одно хотела…
— А что ты в моём доме делаешь?
— Это ваш дом? Я увидела через окно, что на столе яблоки лежат… а я их очень люблю. Вот и захотелось одно. Подошла, калитка открыта, и дверь была не заперта. Я просто попробовать… простите.
Елена с неожиданной жалостью разглядывала малышку. Глаза у девочки испуганно бегали, губы дрожали, казалось, она вот-вот разрыдается. Одежда на ней была странная и бедная: спортивные штаны с дырками на коленях, растянутый свитер, тонкие красные носочки. У входа на кухню валялись её куртка, стоптанные сапожки, шапка и варежки. Первая мысль — что малышка работает наводчицей для воров — показалась нелепой. Ребёнок выглядел слишком уставшим и напуганным для такой роли.
— Ты где живёшь? Давай я тебя домой отправлю.
— Нигде, — просто ответила Соня.
— Как это — нигде?
— Где получится, там и живу. В подъездах бывает, на заброшенных дачах, на вокзале. Меня особо никто не замечает. Я тихая.
Понятно. Беспризорница.
— А мама твоя где?
— Маму машина сбила. Сначала папа умер — он много пил, и от этого умер. Мы с мамой одни остались. Она полы мыла, а я листовки на улице раздавала. А потом я заболела, она в аптеку побежала и не вернулась. Ждала-ждала я её… а потом соседка пришла, сказала, что маму машина сбила. Я побежала, она там лежала… Потом были похороны, но я их плохо помню. Из квартиры, где мы жили, я ушла. Там же платить надо было, а у меня денег нет. Вот теперь так и живу.
— А бабушка у тебя есть? Или тётя какая?
— Мама рассказывала, что были, но она от них сбежала когда-то и потом боялась вернуться. Говорила, что ругать будут, потому что за папу замуж вышла. А папа был плохой. Я бы её тоже поругала.
Елена слушала, и по спине у неё пробежал холодок. Что-то щемяще знакомое было в этой истории.
— А вы почему плачете? — тихо спросила Соня, заметив слёзы на щеках женщины.
Елена, не в силах сдержаться, закрыла лицо руками. Рыдания сотрясали её. Она не могла ответить, не могла сразу поверить, что всё это — правда. Эта голодная, несчастная малышка… выходило, её племянница? А её единственная сестра жила в нищете с мужем-алкоголиком и не нашла в себе сил позвать на помощь?
— Сонечка… а как твою маму звали? — едва слышно спросила она, опуская руки.
— Настя. Так же, как одну из тех девочек-швей из сказки.
— Из какой сказки?
— Мне мама часто рассказывала перед сном, чтобы я не слышала, как папа пьяный ругается. Про двух девочек-швей — Кнопочку и Пуговку. Жили-были Лена и Настя…
Больше Елене не нужно было никаких доказательств. Девочка была вылитой Настей в детстве. Они ещё, конечно, сделают тест на родство, но и так всё было ясно — это родная кровь.
«Как же так? — думала она, глядя на ребёнка. — До чего же они дошли…»
Они долго сидели на кухне. Лена задавала вопросы, а Соня просто и прямо на них отвечала. Многое она, казалось, уже стёрла из памяти — будто сама защищалась от самых страшных воспоминаний. Глаза девочки начали слипаться. Елена постелила ей в гостевой комнате, а сама ещё долго сидела на кухне в полной тишине, пытаясь осмыслить произошедшее.
Потом взяла телефон и набрала номер.
— Александр, здравствуйте. Простите, что так поздно беспокою. Мне… мне нужна помощь.
— Да, Елена Викторовна, конечно, — без тени раздражения отозвался он. — Сейчас приеду.
И ей почему-то сразу стало немного легче. Позже она ни себе, ни ему не могла объяснить, почему в эту странную, перевернувшую всё ночь набрала именно его. Просто за время их поездок они часто разговаривали, и в этом человеке, потерявшем бизнес и жену, а теперь в одиночку воспитывавшем дочь, она чувствовала какое-то глубокое, ненавязчивое спокойствие и мудрость.
Александр приехал быстро. Они сидели на кухне и говорили — точнее, говорила в основном она, а он молча слушал, изредка отпивая из кружки с давно остывшим чаем. Когда Елена наконец замолчала, вытирая опухшие от слёз глаза, он осторожно взял её за руку.
— Меня жизнь кое-чему научила, — тихо начал он. — А именно — не горевать о прошлом. Что случилось, то случилось. Не повторишь, не изменишь. Так что не рвите себе сердце. Это не ваш выбор был и не ваша вина. Лучше попробуйте порадоваться тому, что неожиданно обрели сегодня. Вы были одиноки, а теперь нашли племянницу. Вы больше не одна. И есть ради кого жить, кому помогать, кого растить.
— Я всё думаю о том, как им плохо было, — прошептала Елена. — Представляю…
Александр, видевший её беспомощность и боль последних недель, не выдержал. Он наклонился и, прежде чем начать говорить, бережно взял её руку в свои.
— Елена, — мягко, но твёрдо перебил он её, неожиданно для них обоих переходя на «ты». — Не думай. Не представляй. Лучше подумай о том, как сделать эту малышку счастливой, как помочь ей забыть то ужасное, что было. Впереди у неё — вся жизнь.
Он молча сидел, по-прежнему сжимая её руку в своей, и это молчаливое участие было сильнее любых слов.
Их путь к новой жизни оказался долгим и непростым. Оформить опекунство, доказать родство через суды и бесконечные кабинеты чиновников — железная и успешная Елена Викторовна в схватке с бюрократической машиной оказалась беспомощной и растерянной. Если бы не помощь Александра, который возил её по инстанциям, ходил с ней на приёмы, терпеливо объяснял и поддерживал, вряд ли бы они справились.
В один из вечеров Лена сидела на краю кровати в комнате Сони, поглаживая девочку по головке и слушая её рассказ о школьном дне. Вдруг Соня сказала:
— Тётя Лена, а можно в субботу на кладбище съездить? Это же день, когда мама умерла. Я знаю.
— Конечно, съездим. Ты же раньше не хотела.
— А теперь хочу. Только давай поедем не одни.
— А с кем?
— Ну как с кем? С дядей Александром.
— С Александром? — удивилась Елена. — А почему именно с ним?
— С ним не страшно. Мне вообще не страшно, когда он рядом.
Елена не могла сдержать улыбки. *Действительно, с ним было спокойно. Как давно уже ни с кем не было.*
— Честно говоря, мне тоже, — неожиданно для себя призналась она.
— Давай ему сейчас позвоним, спросим!
— Сонь, поздно уже, какие звонки.
— Ну позвони, позвони! — упорствовала девочка.
В конце концов Елена сдалась и набрала номер.
— Привет, — быстро ответил Александр, будто ждал звонка.
— Александр, привет. Мы тут хотели у тебя спросить… готов ли ты…
— Лен, я давно хотел тебе сказать, — мягко, но уверенно перебил он её. — С вами я готов хоть на край света. И сделаю для вас всё, что будет нужно. Ты разве ещё не поняла?
В трубке воцарилась тихая пауза.
— Поняла, — наконец тихо ответила Елена. — Давно поняла.
Ещё через полгода они поженились. К тому времени самый острый кризис миновал. Конечно, фабрику потрепало изрядно — пришлось сильно сократить производство, переехать в помещение поменьше, но бизнес потихоньку стал оживать, находить новые ниши. Главное же, что оживала сама Елена. В её большом доме наконец-то появился свет, детский смех и то самое чувство, ради которого стоит просыпаться каждое утро, — чувство семьи.