Лариса оказалась в ситуации, из которой, казалось, нет простого выхода. Согласиться ли на предложение начальства, которое выглядело больше как мягкий, но непререкаемый приказ, или попытаться отстоять своё право на личную жизнь, которой у неё, по общему мнению, и не было? Мысли путались, а чувство несправедливости нарастало с каждой минутой.
— А как откажешь начальству? — мысленно спрашивала она себя, повторяя вопрос, который задала сама себе, услышав предложение главного врача.
— Ларис, ну а кому, если не тебе? — коротко и, как всегда, без лишних эмоций спросила главврач, её начальница.
Вопрос повис в воздухе, требуя ответа, который Лариса уже чувствовала где-то внутри, горький и обидный.
— Как кому? Да кому угодно! — наконец вырвалось у Ларисы, и она сама удивилась горячности своего тона. — Машины есть у всех. Вот Ирине Анатольевне, например, эта ставка не лишней была бы, тем более с доплатами за выездную работу.
— А она не может, — спокойно, будто констатируя погоду, парировала главврач. — У неё дети маленькие, родители престарелые. Всё её время расписано.
— Ну тогда пусть Антон Григорьевич поездит, ему ведь опыт нарабатывать нужно! — не сдавалась Лариса, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Ай, у Антона жена молодая, не поймёт таких частых отлучек. Начнёт ревновать, скандалы закатит. Ему сейчас покой важнее.
— А я что? — голос Ларисы дрогнул, но она взяла себя в руки. — У меня тоже есть своя жизнь. И мне тоже что-то нужно, кроме работы.
Главврач, женщина сдержанная и всегда собранная, на этот раз посмотрела на Ларису не как начальник на подчинённую, а с какой-то странной, почти материнской печалью. Она придвинула свой стул ближе и дружески, но твёрдо взяла Ларису за руку.
— Да какая у тебя жизнь, Лариса? — её слова прозвучали не грубо, а с убийственной, бесспорной правдой. — Ребёнка своего ты потеряла. Муж ушёл, не выдержав горя. Родителей уже нет. Одна ты. Работа — это всё, что у тебя осталось. Может, хоть от проблем отвлечёшься, глядишь, и личную жизнь как-нибудь наладишь. В деревне народ простой, душевный. Кто знает.
Каждое слово ложилось на душу тяжёлым холодным камнем, и особенно больно было оттого, что начальница, по сути, не врала. Лариса действительно потеряла дочку. Пять лет назад маленькая Анечка прожила всего три дня — оказалось, у неё был врождённый, несовместимый с жизнью порок сердца. Тогда мир для Ларисы рухнул, окрасившись в оттенки беспросветного отчаяния. Она металась, не находя себе места, искала спасения в муже, но тот, не вынеся общего горя, собрал вещи и ушёл через неделю после её возвращения из больницы.
Из той бездонной ямы её вытащила только работа. Она с головой ушла в обязанности, брала дополнительные смены, дежурила сутками — лишь бы не оставаться одной в тишине пустой квартиры. Но сейчас, спустя пять лет, душа понемногу начала оттаивать. Появилось смутное, но настойчивое желание снова жить — не существовать, а именно жить. Встречаться с подругами, смеяться, возможно, даже снова кому-то улыбнуться. В конце концов, ей было всего тридцать пять, и в зеркале она видела всё ещё очень привлекательную женщину, хоть и с усталыми, чуть печальными глазами.
— И всё-таки это несправедливо, — уже тише, но с прежней убеждённостью заявила Лариса, отводя взгляд в окно.
— Девочка моя, да ты мне ещё спасибо за это скажешь, — хитро, почти по-доброму улыбнулась главврач, отпуская её руку.
— Ох, вот если бы вы мне в городской поликлинике приёмы отменили, это было бы одно дело. А так у меня работы в разы прибавится. Деревенский же народ, они каждого ребёнка, каждую свою болячку покажут. Будет не разъезд, а сплошной конвейер.
— Так потому тебя и отправляю. Ты же у нас единственный настоящий семейный врач, — резонно заметила начальница. — Опыт есть, подход к людям найти умеешь. Другие либо слишком молодые, либо уже на износе.
Вот и приходилось Ларисе раз в неделю на весь день отправляться в деревенский ФАП, который обслуживал сразу три населённых пункта. Раньше в каждой деревне был и свой клуб, и своя маленькая больничка, но люди постепенно разъезжались в города, и две точки пришлось закрыть. Дольше всех держалась Сосновка, но в конце концов и там здание старой амбулатории окончательно обветшало. Вместо него оборудовали фельдшерско-акушерский пункт — один на все окрестности. Раз в два месяца сюда из города наведывались узкие специалисты, а раз в неделю — Лариса Александровна. Зато каждый день там дежурила фельдшер Оксана, вчерашняя выпускница медучилища, обычно звонящая Ларисе за консультацией раза два за смену.
Вот и сегодня, не успев как следует выехать за город, Лариса услышала звонок телефона.
— Лариса Александровна, у нас тут беда! — срывающимся от волнения голосом затараторила Оксана. — Матвеюшка разбился!
— Как разбился? Что случилось? Скорую вызвала? — Лариса тут же прибавила газу, сердце застучало тревожно.
— Да, вызвала, конечно! Но они говорят, не раньше чем через два часа будут! Дорогу, говорят, размыло, объезжать надо. Что делать-то, не знаю!
— Успокойся и говори по порядку, я уже еду, — твёрдо сказала Лариса, вжимая педаль газа в пол. — Рассказывай, что произошло.
Оказалось, пятнадцатилетний Матвей с ребятами пошёл на речку и, решив покрасоваться перед девчонками, нырнул с разбега. Вынырнул лишь на секунду, крикнул что-то и снова ушёл под воду. Ребята тут же кинулись его вытаскивать. Вытащили на берег, и он до сих пор там лежит, потому что парни усвоили школьные уроки ОБЖ и помнили, что пострадавшего с подозрением на травму позвоночника лучше не двигать.
Доехав до Сосновки за рекордное время, Лариса сразу взяла командование на себя. Осмотрев Матвея, лежащего на берегу бледного и неподвижного, она быстро отдала распоряжения:
— Так, ребята, нам срочно нужны жёсткие носилки. Что-то вроде щита. Попробуем разложить заднее сиденье в моей машине. Соображаем быстрее!
Кто-то из местных мужиков принёс лист старого ДВП. Его быстро обрезали по размеру, уложили в багажник, после чего крайне осторожно, вшестером, перенесли на него Матвея, обложили одеялами и подушками. Бабушка мальчика, Татьяна Семёновна, причитая и вытирая слёзы краем платка, устроилась рядом с внуком, хотя места было в обрез.
— Я связалась со скорой! — крикнула Оксана, когда Лариса уже заводила мотор. — Они только сейчас выезжают. Вы, наверное, встретитесь по дороге!
Медленно, стараясь не трясти машину на колдобинах, Лариса двинулась по просёлочной дороге. Ещё километра три — и начнётся нормальный асфальт. Ну а там можно будет ехать быстрее, включив «мигалку». Всё должно успеть, всё должно получиться.
Каково же было её удивление и разочарование, когда, выехав на трассу, она увидела «скорую», стоящую на обочине с двумя спущенными колёсами.
— Да вы что стоите-то? — не сдержалась Лариса, выскакивая из машины.
— Детишки, видите ли, побаловались, — виновато развёл руками водитель. — Кучу камней на дорогу наложили, в два ряда. Я поздно заметил, прямо на них и налетел. Оба колеса пробил.
— Ладно, я сама повезу. Скажите, куда в городе везти, и может, кто с нами поедет из вас? — спросила Лариса, уже бегая глазами по салону своей машины в поисках возможности уместить ещё одного человека.
— Да там места-то уже нет, — покачал головой фельдшер из «скорой». — В три погибели что ли ему сидеть? Лучше вы везите, мы за вами, как колеса поменяем.
Сдерживая поток негодования, Лариса рванула с места. Оставалось надеяться только на себя и на городских врачей.
Через месяц, проведённый в больнице, Матвей вернулся в Сосновку. Руки плохо слушались, ноги отказывались ходить, зато острый ум подростка работал с удвоенной силой, порождая тяжёлые, колючие мысли.
— Это что, я навсегда таким останусь? — зло, почти выкрикивая, спросил он Ларису, когда та пришла его навестить и сделать очередной сеанс лечебного массажа.
— Матвей, слушай меня внимательно, — Лариса села рядом с кроватью, глядя ему прямо в глаза. — Я уже стараюсь организовать для тебя реабилитацию в очень хорошем центре. Ты молодой, травма свежая. Я консультировалась со специалистами, показывала твои снимки. Они говорят, шансы на восстановление очень высокие.
— То есть я буду как раньше? — в его голосе прозвучала робкая, несмелая надежда.
— Скорее всего, — тщательно подбирая слова, ответила Лариса. — Но нужно быть готовым к тому, что, возможно, лёгкая хромота останется. Или почерк немного изменится. Мелкая моторика может восстановиться не на сто процентов.
— Да почерк — это ерунда! Лишь бы ходить самому, — мальчик отвернулся к стене, но Лариса увидела, как он сглотнул комок в горле.
В комнату вошла Татьяна Семёновна с подносом, на котором стояла кружка с компотом. В конце сеанса Лариса показала ей новые упражнения, которые нужно было регулярно выполнять с внуком.
— Это же всё платно будет, — тихо, почти шёпотом спросила старушка, когда Матвей задремал.
— Да, — так же тихо ответила Лариса. — Но не переживайте. Я уже нашла варианты. Ваши соседи собирали, пациенты в нашей поликлинике тоже помогли. Да и благотворительный фонд подключился. Всё получится, вы только верьте и занимайтесь.
После первого курса реабилитации чуда, конечно, не случилось, но врачи отмечали огромный прогресс и настаивали на скорейшем продолжении лечения. И снова помогли люди — те, кто знал бабушку, взявшую опекунство над внуком после гибели его родителей, и видел, как она гордилась умным, хоть и слишком бойким Матвейкой.
На третий курс Татьяна Семёновна с внуком поехать не смогла — сдало сердце. И тогда Лариса, не раздумывая, предложила сопроводить подростка в центр и помочь ему на месте.
— Да что вы, родная, как-то неудобно, — замялась Татьяна Семёновна. — Вы и со сборами денег помогали, и теперь с чужим ребёнком поедете. Неловко нам перед вами.
— Какое «чужой»? — улыбнулась Лариса. — Мы с Матвеем уже как свои. Да и неудобно — это спать на потолке. А это — обычное человеческое участие. У меня отпуск как раз, проведу его с пользой.
В реабилитационном центре Матвей уже мог стоять и даже делать несколько неуверенных шагов. Он невероятно гордился каждым своим успехом, тем более что врачи постоянно его подбадривали. Однако его всё больше занимала другая пациентка — маленькая Вероника. Девочке лет пять-шесть, она целыми днями лежала, отвернувшись к стене, и выполняла упражнения безвольно, словно бездушная кукла, без малейшей искры интереса в огромных глазах.
Матвей как-то раз слышал, как медсёстры переговаривались в коридоре: «Пока нет стимула, и прогресса не будет». У Вероники прогресса действительно не наблюдалось.
— Вероника, а ты вообще собираешься когда-нибудь вставать? — как-то спросил он, подкатившись к её кровати на коляске.
— Отстань! — девочка лишь сильнее отвернулась к стене.
— Вот глупая, — не унимался Матвей. — Посмотри в окно. Скоро весна, потом лето. Я, например, собираюсь купаться и в футбол играть. Ты умеешь в футбол? А с горки зимой кататься? Ну и как ты будешь всё это делать, если даже встать не хочешь?
— Отстань, сказала же! — её тон был полон отчаяния, а не злости.
Матвей задумался. Врачи говорили, что если бы он был младше, то давно бы уже бегал. А Веронике-то всего пять лет, и, по его мнению, она просто не хотела выздоравливать.
— Эх, малая, — тихо сказал он. — Хоть расскажи, почему тебе ничего не надо-то?
— А зачем? Я же никому не нужна, — ещё тише прозвучал ответ.
— Как это никому? А родители? А бабушка с дедушкой?
И только произнеся это, он сообразил: если девочка так говорит, значит, никого из перечисленных у неё рядом нет. Плечики Вероники задрожали, и Матвей вдруг с ужасом понял, что попал в самую больную точку. Он тут же покатился искать Ларису Александровну.
— Лариса Александровна! — почти закричал он, вкатываясь в свою палату, где она как раз перестилала постель. — Веронике просто не для кого выздоравливать! Она говорит, у неё никого нет!
Лариса замерла с подушкой в руках. Эта хрупкая, почти прозрачная девочка с огромными грустными глазами не давала ей покоя с первого дня. Лариса сразу почувствовала, что у ребёнка, кроме физической травмы, есть рана куда более глубокая — душевная.
В тот же день она напрямую спросила у главного врача центра о судьбе Вероники.
— Ну как же нет? Мать-то есть, — вздохнул тот. — Вот только в том, что с девочкой случилось, она сама и виновата. Сейчас её прав лишают. Представляете? Обнаружила, что дочери нет, только через две недели, а девочка всё это время между жизнью и смертью в реанимации лежала. Если бы полиция не нашла эту «мамашу», она бы, думаю, вообще не вспомнила. Вот и весь её стимул. Незачем выздоравливать, если для самого родного человека ты не существуешь.
Перед отъездом Лариса приняла самое важное и самое сложное решение в своей жизни. Она просто обязана была помочь. Оформление опеки прошло на удивление быстро, словно сама судьба вела её за руку. Единственный вопрос, который она слышала от знакомых: «Зачем тебе, молодой и красивой женщине, чужая девочка-инвалид?»
А Вероника словно и не заметила перемен. Она так же машинально ела, смотрела в одну точку и иногда тихо плакала по ночам. Казалось, малышка не понимала, что после центра её повезли не в интернат, а в уютную квартиру Ларисы, что днём, пока новая мама на работе, с ней сидит добрая соседка-пенсионерка.
— Вероничка, а хочешь, сходим в парк на каруселях покататься? — спросила как-то вечером Лариса, поглаживая девочку по волосам.
— В парк? — впервые за целый месяц, что Вероника жила у неё, в её голосе прозвучал живой интерес. Она медленно повернула голову. — Какой парк?
— Ну, у нас в большом торговом центре есть целый парк развлечений, — улыбнулась Лариса. — С каруселями, батутами, разными играми.
— А туда таких, как я, пускают? — в её глазах мелькнул проблеск надежды, сразу же погасший.
— Конечно пускают! — твёрдо сказала Лариса, беря её за руку. — Даже если кого-то и не пускают, мы с тобой вдвоём так прорвёмся, что все только ахнут! Хочешь попробовать?
Прорываться не пришлось. Сотрудники парка, увидев девочку в коляске и решительную женщину рядом, сами предложили помочь и показали все аттракционы. Прыгать на батуте Вероника, конечно, не могла, но её огромные глаза загорелись азартными огоньками, когда она каталась на неспешной карусели.
— Мам... — вдруг вырвалось у неё, и она тут же смутилась, покраснела. — Ой, прости… тётя Лариса… а если я в следующий раз на реабилитации буду очень стараться, я смогу тут когда-нибудь попрыгать?
— Конечно, сможешь! — у Ларисы от этих слов и от этого случайного «мам» на глаза навернулись горячие слёзы. — Обязательно сможешь!
На следующий курс реабилитации они поехали уже втроём — Лариса, окрепший Матвей и совсем преобразившаяся Вероника. Врачи хвалили обоих, но прогресс девочки поражал больше всего. Она не просто училась заново ходить — она возвращалась к жизни. Глаза её стали живыми, любопытными, в них появилась та самая хитринка, что бывает у всех здоровых детей. И самое главное — она теперь совершенно осознанно называла Ларису мамой.
Все выходные они проводили вместе — ходили в бассейн, гуляли в парке, лепили пельмени на кухне. Вероника делала уверенные успехи, а Лариса расцветала. Пустота в душе потихоньку заполнялась тёплым, светлым чувством — любовью, нежностью, смыслом. Оказалось, что она прекрасная мама — терпеливая, заботливая, внимательная.
— Я люблю тебя, мам, — шептала Вероника, засыпая у неё на руках.
— И я тебя люблю, солнышко, — отвечала Лариса, и это тепло разливалось по её душе, согревая самые потаённые уголки.
Прошёл год. Лариса ехала по знакомой дороге в Сосновку, на этот раз особенно осторожно. На заднем сиденье, пристёгнутая ремнями, спала Вероника. Дочка уже могла пройти несколько шагов сама, но длинная дорога утомляла её. Во сне она вздрагивала, хмурилась, а потом поворачивалась на другой бок и улыбалась, словно видя что-то очень хорошее.
Перед самым поворотом на деревню Лариса заметила знакомую фигуру у обочины. За небольшим раскладным столиком сидела Татьяна Семёновна. Перед ней красовались баночки с вареньем, солёными огурцами и помидорами, а рядом стояла картонная коробка с надписью «На реабилитацию».
— Татьяна Семёновна, вы здесь чего? — притормозив, высунулась Лариса из окна. — Где Матвей? Что за реабилитация? Кому?
— Да всё у нас хорошо, не волнуйся ты так, — замахала на неё руками старушка. — Матвей-то с друзьями в город укатил, в кино. Скоро вернётся.
— А это что тогда означает? — Лариса показала на коробку.
— Это, милая, для вас. Для Вероночки, — улыбнулась Татьяна Семёновна.
Малышка, услышав своё имя, проснулась и протёрла кулачками глаза.
— Здравствуй, красавица наша, — ласково пропела ей бабушка.
— Здравствуйте, — улыбнулась в ответ Вероника.
Поправив платок на коробке, Татьяна Семёновна перевела взгляд на Ларису.
— На работу, что ль, едете?
— Ага, — кивнула Лариса. — А Матвей дома, говоришь?
— Нет ещё, моя хорошая. В кино, я же сказала.
— Жалко, — надула губки Вероника. — Он обещал меня на речку сводить, камушки красивые показать.
— Обещал — значит, сведёт, не сомневайся, — засмеялась бабушка. — А тебе разве уже можно?
— Можно! — важно сообщила девочка. — Врачи сказали, что я почти полностью восстановилась. Только нужно ещё немножко тренироваться.
— Ну вот и отлично! Тогда заезжайте как-нибудь в субботу. Заодно и дядя Андрей в гости обещал заглянуть, помочь нам с покосившимся забором разобраться, — сказала Татьяна Семёновна, и её взгляд стал чуть лукавым, потому что не укрылся от неё лёгкий румянец, выступивший на щеках Ларисы.
Андрей, новый хозяин возрождаемой фермы в Сосновке, уже несколько раз приглашал Ларису на экскурсию по своему хозяйству. И после этих прогулок по полям и фермам, после разговоров о жизни Лариса возвращалась домой особенно задумчивой и светлой.
А ещё через год, как и предрекала когда-то главврач, Лариса вышла за Андрея замуж. И в их доме, наполненном смехом Вероники, частыми гостями Матвея с бабушкой и теперь уже собственными, общими планами на будущее, наконец-то поселилось настоящее, прочное счастье.