Меня зовут Ульяна. И эта история — не о несчастной женщине, которую все обижали. Нет. Это история о том, как из тихой, забитой тени я превратилась в человека, который нашел в себе силы поставить точку. И о том, как жизнь, эта мудрая и ироничная судья, в конце концов все расставляет по своим местам. Даже если для этого ей приходится использовать твое же прошлое в качестве молота.
Все началось с любви. Ну, или с того, что я в двадцать три года приняла за любовь. Сережа был душой компании, красавцем, сыном состоятельных родителей. Его мать, Жанна Олеговна, с первого взгляда произвела на меня впечатление женщины с волевым подбородком и стальным взглядом. Она тогда улыбнулась мне, оценивающе окинула с ног до головы и сказала: «Ну, Сереженька, невеста у тебя симпатичная. Худющая, конечно, но родить-то сможет? Нам внуков надо, продолжателей рода».
Я смутилась, покраснела. Сережа рассмеялся, обнял: «Ма, не смущай девушку! Все у нас будет». Мне тогда это показалось милой, хоть и бестактной шуткой. Я и подумать не могла, что это не шутка, а программа-максимум, мое будущее кредо и приговор, высеченный на камне.
Мы поженились. Жанна Олеговна настояла на пышной свадьбе в ресторане, который выбрала она. Мое скромное платье без шлейфа было подвергнуто жесткой критике и заменено на «достойное», которое она же и оплатила. «Ты теперь часть нашей семьи, Ульяна, — говорила она, поправляя на мне диадему, от которой болела голова. — И должна выглядеть соответственно». Я благодарно кивала, чувствуя себя Золушкой на балу, который вот-вот закончится, а хрустальные туфли начнут жать.
Первые два года были… нормальными. Сережа работал в фирме отца, я — бухгалтером в небольшой компании. Жили мы в просторной квартире, которую Жанне Олеговне когда-то выделили еще по советскому распределению, а она «временно» предоставила нам. «Временно» затянулось. Каждое воскресенье — обязательный ужин у свекрови. Меню, разговоры, даже телепрограмма — все контролировала она.
А потом началось «главное». Спустя два года брака тема детей перестала быть абстрактной. Она стала навязчивой, как зубная боль.
— Ну что, Ульяна? — начинала Жанна Олеговна за столом, отодвигая салатницу. — Когда уже порадуете? Я в твои годы уже Сережу на руках носила. А вы тут в неге купаетесь. Квартира большая, денег хватает, чего ждете-то?
— Мы пока не готовы, мама, — робко пытался вставить я. — Карьера, хотим встать на ноги…
— Какая карьера? — взрывалась она. — Женское предназначение — семья и дети! Или ты думаешь, я зря Сережу таким здоровым, красивым парнем вырастила? Гены надо передавать! А то смотрю на тебя — ветром сдувает. Может, питаться нормально надо? Для плодовитости.
Сережа в такие моменты молчал, уткнувшись в тарелку, или поддакивал: «Мама права, Уль. Пора уже о серьезном подумать». Его «поддержка» обжигала сильнее свекровиных упреков.
Еще через год давление стало невыносимым. Месяц за месяцем, когда моя «критическая» дата приходила с обидной регулярностью, в доме нависала ледяная туча. Жанна Олеговна звонила не просто часто, а с методичной жестокостью.
— Ну что? Уже?
— Нет еще, Жанна Олеговна.
— Странно. Может, к врачу сходить? Провериться. У нас в роду все женщины как плодовитые крольчихи. Значит, дело в тебе.
Я пошла. Одна. Сдала все анализы, прошла УЗИ, болезненные и унизительные процедуры. Врач, пожилая усталая женщина, просмотрев мои результаты, развела руками:
— Ульяна, по вашей части я патологий не вижу. Организм здоровый, репродуктивная функция в норме. Для полной картины нужно, чтобы партнер тоже обследовался.
Я принесла это Сереже как манну небесную. Смотри, я здорова! Значит, проблема не во мне! Мы можем вместе пойти, разобраться!
Он отмахнулся, как от надоедливой мухи.
— Какое обследование? Я-то что, больной что ли? Ты с ума сошла. У меня все в порядке. Это у тебя, наверное, нервы. Из-за работы этой твоей. Может, уволиться? Сидела бы дома, готовилась к материнству. Мама говорит, от стресса тоже не беременеют.
Его слова вонзились в самое сердце. Он не просто не поддержал. Он присоединился к обвинительной стороне. И в этот момент что-то во мне надломилось. Не сразу, нет. Треснуло, как тонкий лед под тяжестью.
Жанна Олеговна, узнав, что я «заставляю» ее сына проходить какие-то тесты, пришла в ярость.
— Как ты смеешь! — шипела она мне в лицо, когда Сережа вышел в магазин. — Моего сына, моего золотого мальчика, в больницу тащить! Да ты сама бракованная! Пустышка! Красивая обертка, а внутри — ничего! Ни семьи нормальной создать, ни ребенка дать! Он с тобой из жалости живет, понимаешь? Из приличия!
Слово «пустышка» стало моим вторым именем. Оно звучало в ее голосе, когда она спрашивала у Сережи, что он хочет на ужин, игнорируя меня. Оно читалось в ее взгляде, когда она смотрела на мои руки, не украшенные детской присыпкой. Оно висело в воздухе нашей некогда уютной, а теперь ледяной спальни.
Сережа… Сережа отдалился. Он стал позже приходить с работы, часто «засиживаться с друзьями». А когда приходил, то либо молча смотрел телевизор, либо заводил разговор о том, что «все мужики на работе уже по второму ребенку водят в сад, а я что? Я им что, импотент какой?» И в его глазах я видела не боль, а обвинение. Глухое, тяжелое.
Мы перестали разговаривать. Перестали быть парой. Мы стали двумя одинокими людьми, живущими в одной квартире под гнетом одной женщины. Я ловила себя на мысли, что боюсь звонка телефона, боюсь выходных, боюсь его прихода. Я засыпала со слезами и просыпалась с ощущением каменной глыбы на груди.
И вот однажды, после особенно унизичного скандала, когда Жанна Олеговна при мне сказала Сереже: «Сынок, может, хватит мучиться? Найдешь себе нормальную, плодовитую. А эту… Бог с ней», — я посмотрела в зеркало. Увидела бледное, исхудавшее лицо с огромными синяками под глазами. В этих глазах не было ни искорки. Ни жизни. Я была той самой «пустышкой». И в этот момент не страх, а жгучее, дикое чувство самосохранения поднялось во мне.
«Нет, — сказала я своему отражению тихо, но четко. — Нет. Я не пустышка. Я живой человек. И я ухожу».
Сказать было легче, чем сделать. Сережа, когда я заявила, что хочу развод, сначала не поверил, потом рассмеялся.
— Куда ты пойдешь? У тебя же ни кола ни двора. На ту зарплату? Съемную комнатушку снимать будешь? Одумайся.
— Я уже все обдумала, — сказала я, и голос мой, к моему удивлению, не дрожал.
— Мама была права, — зло бросил он мне в спину, когда я собирала чемодан. — Истеричка. И бесплодная, в придачу.
Его слова больше не ранили. Они были как удар по уже онемевшему месту. Я вышла из той квартиры с одним чемоданом и разбитым сердцем, но с непонятным, слабым огоньком где-то глубоко внутри. Огоньком свободы.
Первые месяцы были адом. Комнатка в коммуналке с вечно пьяным соседом, скудные деньги, тоска и ощущение полного провала. Но был и странный покой. Никто не звонил с упреками. Никто не смотрел на мой живот оценивающе. Я могла дышать.
А потом я встретила Марка. Не в баре, не на вечеринке — в библиотеке. Я пришла туда за тишиной и теплом, он — за специализированной литературой по IT. Мы случайно потянулись к одной книге, наши пальцы коснулись. Я извинилась, смутилась. Он улыбнулся. Не бойкой, самоуверенной улыбкой Сережи, а спокойной, теплой.
Он был моей противоположностью — тихий, немногословный, с умными, добрыми глазами. Он не пытался меня развеселить или покорить. Он просто был рядом. Слушал. Спрашивал мое мнение. И в его присутствии я постепенно перестала съеживаться, ожидая удара.
Я рассказала ему все. Про брак, про свекровь, про упреки в бесплодии. Говорила, глотая слезы, ожидая жалости или, хуже того, сомнения. Марк выслушал молча, потом взял мою руку и сказал:
— Ульяна, ты — не инкубатор. Ты — человек. И дети, если они будут, — это следствие любви, а не показатель твоей состоятельности. И если их не будет… мы будем жить вдвоем. И это тоже будет полноценная, счастливая жизнь.
В тот вечер я плакала. Но впервые это были слезы облегчения, смывающие с души старую, ядовитую грязь.
С Марком все было иначе. Не было давления. Не было «надо». Мы просто жили. Год мы встречались, а потом он, застенчиво мну в руках маленькую коробочку, спросил: «Ульяна, ты не против, если я буду рядом с тобой всегда?» Мы поженились тихо, в узком кругу моих родителей и пары его друзей. Никакой пышности. Только мы и наша любовь.
И случилось чудо. Через год после свадьбы, безо всяких попыток, подсчетов и истерик, я забеременела. Когда я увидела две полоски на тесте, у меня не было бурной радости. Был шок. А потом тихая, глубокая, все заполняющая уверенность. Я не побежала сразу кричать Марку. Я села на пол в ванной, прижала тест к груди и прошептала: «Видишь? Я не пустышка. Я не бракованная».
Марк, узнав, расплакался. Он обнимал меня, целовал мой еще плоский живот и повторял: «Спасибо тебе. Спасибо, что ты есть». Никто никогда не благодарил меня просто за то, что я есть.
Роды были непростыми, но на свет появилась наша Аленка. Крошечная, с моими глазами и его ямочкой на щеке. Когда я впервые приложила ее к груди, все прошлые боли, все обидные слова растворились, как утренний туман под солнцем. Они больше не имели значения. У меня была она. У нас была наша семья.
Мы купили небольшую квартиру в ипотеку, подальше от старого района. Жизнь обрела новые, светлые краски. Работа, дом, прогулки с коляской, первые «агу» и смех дочки. Я отцвела, как засохший цветок, и распустилась заново. Марк был моей опорой, моим лучшим другом и самым нежным отцом.
Прошлое казалось страшным сном. Я почти не думала о Сереже и Жанне Олеговне. Почти.
Спустя два года после рождения Аленки судьба подбросила мне встречу. Я зашла в крупный детский магазин за новой зимней курткой для дочки. Аленка, непоседливая двухлетка, рвалась к полкам с игрушками. Я отвлеклась на секунду, выбирая размер, и услышала сзади голос. Низкий, властный, навевавший ледяной ужас, от которого кровь стыла в жилах.
— Да, конечно, только самое лучшее. У меня ведь теперь два внука! Двойня! Представляете? Царство небесное моему Сереженьке, не то что некоторым…
Я медленно обернулась. Передо мной, разговаривая по телефону и с гордым видом разглядывая наборы дорогих распашонок, стояла Жанна Олеговна. Она почти не изменилась. Все тот же безупречный каре, дорогое пальто, холодный блеск в глазах. Сердце у меня ушло в пятки, а потом застучало где-то в горле. Инстинктивно я потянула к себе Аленку, которая уцепилась за мою ногу.
Жанна Олеговна закончила разговор, опустила телефон и… увидела меня. Ее глаза сузились. Взгляд скользнул по мне, по моей простой, но удобной одежде, задержался на коляске, а потом упал на Аленку. На мою дочь. В ее лице промелькнула целая гамма чувств: удивление, презрение, а потом — торжествующее злорадство.
— Ульяна? — произнесла она, растягивая слова. — Какая неожиданная встреча. Живешь, значит.
— Здравствуйте, Жанна Олеговна, — сказала я ровно, держа дочь за руку.
— Здравствуй, здравствуй, — она подошла ближе, ее взгляд прилип к Аленке. — А это чье чадо? Присматриваешь за кем-то?
— Это моя дочь, — ответила я, и голос мой прозвучал громче, чем я ожидала.
На ее лице что-то дрогнуло. Торжество сменилось недоумением, а потом — едва сдерживаемой злобой.
— Дочь? — она фыркнула. — У тебя? Да брось. Усыновила, что ли? Или от кого-то на стороне нагуляла, пока замужем была? Не удивлюсь.
Старая боль кольнула, но тут же была затоплена волной холодной, чистой ярости. Ярости не обиженной женщины, а матери, защищающей своего ребенка и свою правду.
— Нет, Жанна Олеговна, — сказала я медленно и четко, глядя ей прямо в глаза. — Это моя родная дочь. От моего мужа. Родилась через год после свадьбы. Значит, проблема-то была не во мне. Как видите.
Я не планировала этого говорить. Слова вырвались сами, выплеснулись наружу вместе с годами унижений. Я просто констатировала факт. Факт, который был для меня исцелением, а для нее — ударом под дых.
Ее лицо побелело. Глаза вытаращились. Она открыла рот, но не издала ни звука. Казалось, она перестала дышать.
— Что… что ты сказала? — наконец прошипела она.
— Я сказала, что проблема бесплодия в нашем с Сергеем браке была не моей, — повторила я, уже спокойнее. — Поздравляю вас с двойней. Очень рада за Сергея. Значит, он все-таки нашел способ решить свои проблемы. Или его новая жена оказалась волшебницей.
Я больше не хотела продолжать этот разговор. Я взяла Аленку на руки, повернулась к коляске.
— Всего доброго, Жанна Олеговна.
Я ушла, чувствуя ее взгляд, впивающийся мне в спину. У меня тряслись руки, но на душе было странно легко. Как будто я наконец закрыла давно забытую, но все еще сочащуюся рану.
Я вернулась домой к Марку, к нашему уютному хаосу, к запаху печенья и детской присыпки. Я рассказала ему о встрече. Он обнял меня и сказал: «Ты молодец. Ты сказала правду. А что будет дальше — это уже не твоя история».
Он был прав. Моя история была здесь, с ним и с Аленкой. Я вычеркнула тот эпизод из памяти, погрузившись в свои радости и заботы.
А в это время в другой квартире, в том самом районе, который я старалась обходить стороной, разыгрывалась драма, о которой я тогда и не подозревала.
Как я узнала позже (спасибо общей знакомой, которая не могла удержаться от сплетен), Жанна Олеговна примчалась домой к сыну в состоянии, близком к истерике. Новая жена Сергея, Оксана, молодая и решительная женщина, как раз кормила сцеженным молоком своих двойняшек — мальчика и девочку.
Жанна Олеговна, не здороваясь, набросилась на нее:
— Ты! Ты ему изменяла! Эти дети — не от моего сына! Я все знаю! Встретила ту, пустышку, так она, видите ли, ребенка родила! Значит, проблема в нем был! А раз у тебя двойня, значит, ты нагуляла от кого-то! Шлюха!
Оксана, по словам знакомой, не растерялась. Она аккуратно поставила бутылочки, встала и, глядя на свекровь ледяным взглядом, сказала:
— Вы, Жанна Олеговна, всегда ищете грязь там, где ее нет. И всегда вините женщин. Хватит.
В этот момент из кабинета вышел Сергей. Он выглядел постаревшим и очень уставшим.
— Мама, замолчи.
— Сережа! Да ты послушай! Та Ульяна родила! От другого! Значит, это ты… ты бесплоден был! А эти… — она ткнула пальцем в сторону детской.
— Мама! — крикнул он так, что даже дети заплакали. — Хватит! Да! Это я был бесплоден! У меня был диагноз! Тератозооспермия, если тебе интересно! Мало жизнеспособных сперматозоидов! Мы с Оксаной делали ЭКО! ИКСИ! Потратили кучу денег и нервов! Дети — мои! Генетически мои! А Ульяна… — он замолчал, провел рукой по лицу. — Ульяна просто ушла, потому что я, как последний подлец, слушал тебя и винил ее, вместо того чтобы провериться самому! Я ее потерял из-за тебя! Из-за твоих предрассудков!
В квартире повисла гробовая тишина. Жанна Олеговна стояла, как истукан. Вся ее картина мира, где она — мудрая мать, а все женщины вокруг — либо плодовитые крольчихи, либо «бракованные пустышки», рухнула в одночасье. Ее идеальный сын оказался несовершенен. А та, кого она травила годами, оказалась здоровой и счастливой с другим.
— Враги… Вы все враги… — прошептала она.
— Нет, мама, — тихо, но твердо сказал Сергей. — Враг здесь только один. Это твое неумение жить своей жизнью и твоя жажда контролировать мою. Уходи. И не приходи, пока не научишься уважать мою жену и моих детей.
Его новая жена, Оксана, не сказала ни слова. Она просто взяла одного из заплакавших младенцев на руки и пошла в детскую, демонстративно закрыв за собой дверь.
Жанна Олеговну выгнали. В буквальном смысле. Сын, которого она боготворила и над которым доминировала всю жизнь, впервые выставил ее за дверь.
Я узнала об этом спустя месяцы. И знаете, что я почувствовала? Не злорадство. Даже не удовлетворение. Скорее, грустное недоумение. Сколько боли, сколько сломанных судеб из-за чьей-то глупой, слепой гордыни и нежелания видеть правду.
Я не жалею о сказанных тогда в магазине словах. Они были правдой. Но я и не радуюсь тому хаосу, который за ними последовал. Потому что моя жизнь теперь — здесь.
Иногда, укладывая Аленку спать, я смотрю на ее спящее личико и думаю о том извилистом пути, который привел меня к этому моменту. К этому теплу, к этому покою, к этой безусловной любви. Я прошла через ад сомнений и унижений, чтобы понять простую вещь: твоя ценность не измеряется твоей плодовитостью. Твоя жизнь принадлежит только тебе. И только ты решаешь, кого впустить в нее, а кого — оставить за дверью с его предрассудками.
А что до Жанны Олеговны… Говорят, она живет одна. Сына к себе не пускает. Гордыня, видимо, не позволяет признать ошибки. Ее история закончилась там, в той квартире, у закрытой двери. Моя же — продолжается. Каждый день. С утренним смехом дочки, с вечерним чаем вдвоем с Марком, с планами на будущее. И в этой истории нет места для «пустышек». В ней есть место только для любви. Настоящей. Которая лечит, растит и дает новую жизнь.
