Раковина была забита тарелками по самый край, вода в кружке с чайным пакетиком остыла до мерзкого жирного налёта, а на плите остывал недоеденный суп, пахнущий кислым луком. Сын в комнате всхлипывал во сне — опять зубы. Я стояла над этой горой жира и пригоревших кастрюль и ловила своё отражение в тёмном стекле духовки: всклокоченные волосы, тени под глазами, старенькая майка с пятном от пюре.
А Женя сидел за столом, сутулясь над телефоном, и глупо улыбался в чёрный экран.
— Я работаю, воспитываю твоего ребёнка, а теперь должна ещё и обстирывать твоих родителей? — слова вырвались сами, как кипяток из чайника.
Женя вздрогнул, покосился на меня, но палец на экране не оторвал.
— Мам, подожди, — буркнул он, — она опять завелась.
И тут я услышала её голос. Громкая связь, как всегда: звонкий, колючий, словно ложка по алюминию.
— Женя, заткни свою бабу, пусть варит борщ молча! — гаркнула свекровь так, что у меня в руках звякнула тарелка.
Воздух в кухне стал густым, звуки как будто отдалились. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, хоть что-то, но в этот момент послышалось шуршание, треск, и связь оборвалась. Из телефона раздалось пустое пиканье.
Тишина повисла между нами, словно дым. Только в комнате сын всхлипнул громче, заёрзал, и скрипнула его кроватка.
Женя криво усмехнулся:
— Видишь, оборвалось. Она не это имела в виду.
— А что именно она имела в виду? — голос дрогнул. — Что я — молчащий придаток к твоей кастрюле?
Он отвёл глаза, стал судорожно нажимать на экран, будто мог прокрутить время назад.
За несколько часов до этого они официально «обрадовали» нас. Я именно так это и восприняла — как приговор, произнесённый радостным тоном.
Свекровь тогда звонила впервые за долгое время с включённой камерой. На заднем плане маячил свёкор: сутулый, в майке, с пустым взглядом. На столе за ними громоздились коробки и пакеты.
— Мы решили, — сказала она, поправляя свою пышную причёску. — Хватит нам маяться в этой дыре. Пенсия маленькая, дом старый, поликлиника далеко. А у вас там и тепло, и внук под боком. Переезжаем к вам. Всё равно квартира Женина, семья должна держаться вместе.
Я тогда прижала к себе сына, он сладко сопел у груди, пах молоком и тёплой кожей. В носу защипало.
— Куда к нам? — переспросила я. — У нас две комнаты. Одна — наша, вторая — детская. И так тесно. Я работаю из дома, мне нужно своё место.
— Ничего, — отмахнулась она. — Мы старенькие, нам много не надо. Раскладушку поставите, шкаф передвинете. Ты же у нас дома сидишь, всё равно целый день рядом с малышом. Мы и поможем, и приглядим. Не переживай.
«Дома сидишь». Я машинально глянула на ноутбук на подоконнике: там мигало десять непрочитанных сообщений, срок отчёта поджимал, а я, оказывается, просто «сижу».
Женя тогда мягко положил руку мне на плечо:
— Ну что ты, — шепнул. — Они же родители. Им тяжело. Немного потерпим, а там что-нибудь придумаем. Временно. Я обещаю.
Он смотрел так виновато, так по-мальчишески растерянно, что я кивнула. Не потому, что было согласие, а потому, что страшно было произнести вслух: «нет». Будто этим словом я разрушу не только его, но и нашу с сыном жизнь.
Через неделю коробки заняли весь коридор. Пахло нафталином, старым деревом и чужими жизнями. Свёкор, не глядя на меня, молча протискивался с очередной сумкой на балкон. Его шаги были тихими, но упорными, как капли из неисправного крана.
Свекровь ворвалась в кухню, огляделась, сморщила нос.
— Это что? — она ткнула пальцем в сушилку с посудой. — Две тарелки и три вилки? Ты так семью кормить собралась? Безрукая ты у нас, вот что.
Я стояла с сыном на руках, он тянулся к моим волосам, путал пальчики в пряди. В духовке уже подгорало запеканка, которую я делала на скорую руку между звонками начальника и сменой подгузника. Серый экран ноутбука на столе тускло светился невыполненной работой.
— Я сейчас, — выдохнула я. — Только уложу его.
— Да что ты всё "сейчас" да "потом", — свекровь уже шарила по шкафчикам, переставляя посуду. — Кастрюли должны стоять здесь, а не там. И вообще, кто так кухню организовывает? Я тебя всему научу. Женя, ты слышишь? Я из твоей жены человека сделаю.
Женя в это время сидел на диване с телефоном у уха. С комнаты доносились его короткие «угу» и «да, мам».
Дни слились в один шум: гул стиральной машины, плеск воды, детский плач, крики свекрови из кухни: «Соль не там!», «Ребёнка так не держат!», «Опять подгорело, ну что за бездарность!». Свёкор бродил тенью между кухней и балконом, тихо кашлял, иногда тяжело вздыхал, когда свекровь слишком громко шуршала пакетами.
Ночью я писала отчёты, щурясь на экран, пока сын сопел рядом, а в коридоре перекатывался храп свёкра. По утрам свекровь громко ставила чайник, хлопала дверцами, как будто нарочно, чтобы никто не мог поспать лишних пять минут.
Женя всё чаще возвращался домой поздно, садился в уголке с телефоном и молчал, словно прятался в его тусклом свете. А в каждой его паузе я слышала то самое: «заткни свою бабу», застрявшее внутри, как рыбья кость.
В тот день я вышла из комнаты, поправляя на себе застиранную футболку, и услышала её голос из кухни. Она разговаривала по телефону, не подозревая, что я на полпути.
— Да, да, — насмешливый тон, звенящий смех. — Ну кто она такая? Инкубатор, и всё. Родила — молодец, остальное я сама разрулю. Тут главное бумаги вовремя оформить. Квартира-то Женина, ребёнок тоже наш. Всё в семье останется, если эта дурочка взбрыкнёт. Я ж не глупая.
У меня заледенели пальцы на дверном косяке. Сын за моей спиной засопел, уткнувшись носом мне в шею. Я машинально погладила его по спине, чувствуя, как дрожит ладонь.
Инкубатор.
Дурочка.
Не жена, не мать её внука, не человек, с которым можно посоветоваться. Обслуживающий персонал, временный носитель ребёнка и кастрюль.
Свекровь ещё что-то щебетала в трубку, но слова уже тонули в шуме крови в ушах. Я вернулась в комнату на ватных ногах, села на кровать. Сын дёрнул ножкой, пробормотал что-то во сне. Я смотрела на его крошечные пальчики, на мягкий затылок, пахнущий молоком, и поняла: если я сейчас промолчу, меня здесь не останется. Останется только послушная тень, которая готовит, стирает и молчит.
Слёзы сами потекли по щёкам, солёные, горячие. Я смахнула их ладонью, будто стыдясь даже перед ребёнком.
Либо я поставлю границы, либо разрушу этот аккуратно выстроенный чужой порядок. Даже если после этого останусь одна с сыном в этой двухкомнатной клетке.
Тихое сопротивление началось с обыкновенной ученической тетрадки в клетку. Я нашла её на дне ящика, стряхнула запах пыли, открыла на чистом листе и стала записывать: сколько уходит на питание, на подгузники, на коммунальные счета, на лекарства для свёкра… и на те самые «лекарства для мамы», которые она каждую неделю выпрашивала шёпотом, но так, чтобы все слышали.
Цифры складывались в аккуратные строчки, и чем длиннее становился список, тем явственнее я понимала: я не домработница при их выходе на пенсию, я просто тяну на себе чужую жизнь.
Вечером, пока все уснули, я залезла на антресоль за старой папкой с документами. Пахло затхлым картоном и нафталином. При свете ночника я разложила бумаги по кровати. Договор на квартиру, квитанции, какие‑то расписки.
В договоре чёрным по белому было написано, что половину суммы внес Женя, половину — я. А ниже, отдельной строкой, сухими буквами: «собственником является» — имя свёкра.
Меня бросило в холод, хотя в комнате было душно. Вспомнилось, как свекровь тогда прижимала к груди сумку и говорила своим незапертым тоном:
— Так надёжнее. Отец старше, за ним опыт. Всё же семья, чего ты боишься? Твоя же крыша…
Оказалось, крыша совсем не моя. И если что — меня отсюда можно будет выпроводить, как квартирантку.
На следующий день я услышала новый кусочек правды. Свекровь стояла у плиты, жарила лук — запах резал глаза. Говорила в телефон, перекрикивая шипение масла:
— Да кто мне там звонит, пусть ищут. Мы уже у детей, тут нас никто не тронет. У внука прописка, всё, теперь безопасно. Дом тот… продадим потихоньку, разберусь я. Лишь бы Женя не влез, а то эта его… начнёт считать.
Эта его.
Я стояла в коридоре, прижимая к себе сына, и чувствовала, как под пальцами дергается его маленькая спина. Он считал мою молчаливую дрожь игрой и хихикал, а мне хотелось выть.
Вечером я позвала всех на кухню. Свёкор привычно сел к подоконнику, Женя — к столу, свекровь осталась стоять у плиты, скрестив руки.
Я разложила на столе лист бумаги.
— Это что такое? — она сразу насторожилась.
— Распределение дел, — спокойно сказала я, хотя по спине стекал пот. — Мы живём вчетвером и с ребёнком. Я работаю и ухаживаю за сыном. Я не успеваю быть ещё и бесплатной горничной. Поэтому вот: кто выносит мусор, кто моет пол, кто отвечает за готовку в какие дни.
Свекровь фыркнула.
— Это ты мне намекаешь, что я тут мало делаю?
— Я намекаю, что я делаю слишком много, — голос сорвался, но я выпрямилась. — И ещё. Деньги, которые мы отдавали вам «на лекарства», с этого месяца будут идти на отдельный счёт для нашего сына. Если вам нужно что‑то купить, давайте обсуждать конкретно, а не просто забирать из нашего семейного кошелька.
Тишина звенела так же, как кипящий чайник.
— Да ты кто вообще такая, чтобы условия ставить? — свекровь шагнула ближе. Её лицо покраснело. — Жила бы в своей комнатушке без нас, если бы не Женя. Ты здесь никто. Инкубатор, кухарка, вот и всё твои обязанности.
Эти слова она впервые сказала мне в лицо. Не в телефон, не за дверью.
Женя шевельнулся.
— Мам, ну перестань…
— Женя, скажи ей! — свекровь повернулась к нему. — Она тут порядки устанавливает. В нашей же квартире!
Я посмотрела на него. Он отвёл глаза.
— Лена, ну… давай не будем. Мама вспылила. Не раскачивай лодку, — пробормотал он. — Всем тяжело.
В этот момент что‑то внутри во мне хрустнуло. Как стекло в дверце духовки.
Я молча вышла из кухни, зашла в комнату, достала сумку. Слаженным, почти механическим движением собирала вещи сына: сменные ползунки, салфетки, плед, любимую погремушку. В воздухе пахло детским кремом и чем‑то сладким, молочным. Я не плакала.
Когда я выехала коляской в коридор, свекровь уже была там.
— Ты куда это? — голос сорвался.
— Подышать, — ответила я. — Впервые за долгое время.
Женя кинулся за мной в подъезд.
Телефон в кармане завибрировал. На экране — его имя. Я нажала на приём, и сразу прорезался визгливый материн голос:
— Женя, заткни свою бабу, слышишь? Пусть вернётся и…
Я спокойно нажала значок громкой связи и выключила его. Голос резко оборвался. Потом нажала красную трубку. Теперь связь обрывала я.
На улице пахло влажным асфальтом и листвой. Колёса коляски тихо скрипели по тротуару. Я дошла до реки и остановилась у перил. Вода была темной, тихой. Сын сопел в коляске, изредка вздыхал.
«Смогу ли я одна?» — мысли бегали, как мыши. Съёмная комната ближе к моей работе? Няня? Садик потом? Ночные задачи, плач, усталость. Я представляла, как мы с ним в тесной комнате едим дешёвую кашу, но без чужих криков. И понимала: страшно, но не невыносимо.
— Лена! — сзади послышался тяжёлый шаг. Женя подбежал, задыхаясь. Щёки пылали, на лбу блестел пот. — Ты что творишь?
Я повернулась.
— Я? — тихо спросила. — Я работаю, воспитываю твоего ребёнка, а теперь должна ещё и обстирывать твоих родителей? Быть мишенью для их обид? И молчать, чтобы не «раскачивать лодку»?
Он открыл рот, но я не дала ему вставить ни слова.
— Я слышала, как твоя мать называла меня инкубатором. Слышала, как обсуждала квартиру, которую мы с тобой покупали пополам, а оформили на твоего отца. Чтобы, если я «взбрыкну», меня можно было спокойно выкинуть. Ты знал?
Он опустил глаза.
— Мама сказала, так по‑семейному… Я думал, это формальности… — пробормотал он. — Я… я боялся с ней спорить.
— А со мной — нет? — я усмехнулась. Горло сжало. — Со мной можно. Я потерплю. Ради ребёнка. Ради вида благополучной семьи. Только это не семья, Женя. Это дом, где твоей матери удобно командовать, а я у неё на побегушках.
Я глубоко вдохнула холодный речной воздух.
— Я не угрожаю, — сказала ровно. — Но я не буду жить так. Либо ты со мной и нашим сыном, и мы строим свою жизнь, где нас двое взрослых, а родители — гости. Либо ты остаёшься сыном своей мамы, а я сама решаю, где и как мне жить. Даже если это будет комната без мебели, но без унижений.
Долго шумела только река.
— Я боюсь её обидеть, — наконец выдавил он. — Всю жизнь боялся. Но тебя потерять… я ещё больше боюсь. Я… не знаю, как всё разрулить, но… я выберу нас. Если ты ещё веришь мне хоть немного.
Где‑то в глубине груди дрогнуло.
Тем временем дома происходило своё маленькое землетрясение. Потом Женя мне рассказал.
Свёкор, обычно тихий, сел за кухонный стол и сказал жене:
— Хватит. Ты перегнула. Девка права.
Свекровь замерла, прижав к себе полотенце.
— Это я перегнула? Я их вытащила, устроила, ребёнка нянчу…
— Ты нас к ним притянула, — перебил он неожиданно твёрдо. — Из‑за своих денежных хвостов. Я, когда квартиру оформлял, не просто так бумаги подписывал. Дарственную сделал так, что если ты выгонишь невестку, у Жени будет своя половина. Они не бездомные без тебя.
Её крик сорвался на хриплый шёпот:
— Ты… против меня… Да кому я тогда нужна буду?..
Руки у неё задрожали, полотенце упало на пол. Она опустилась на табурет, вытянула ноги, как растерявшийся ребёнок. Громкая, режущая слух женщина вдруг стала маленькой и испуганной.
Мы с Женей вернулись домой уже поздно. В подъезде пахло пылью и варёной капустой от соседей. Сын спал в коляске, уткнувшись щекой в одеяло.
На кухне свёкор сидел с кружкой чая, свекровь — бледная, с красными глазами.
Женя поставил коляску у двери и сказал:
— Так. Я скажу один раз. Мы с Леной остаёмся семьёй. В этой квартире правила устанавливаем мы вдвоём. Никаких оскорблений при нашем ребёнке. И ваши долги вы будете закрывать продажей вашего дома в посёлке. Не за наш счёт.
Свекровь дёрнулась.
— То есть ты меня бросаешь ради неё? Ради какой‑то…
— Мама, — перебил он, впервые глядя ей прямо в глаза. — Я не бросаю. Я наконец перестаю быть мальчиком, который всё время тебе обязан. Ты останешься не одна. Но я не позволю тебе ломать мою семью.
Свёкор кивнул, опустив глаза в кружку:
— Правильно он говорит. Пора.
Свекровь ещё пыталась играть привычные сцены: то хваталась за сердце, то шмыгала носом, то шептала сыну в коридоре: «Она тебя настроила…» Но теперь наталкивалась на спокойную стену. Женя не шёл за ней следом, не оправдывался. Свёкор тоже стал вставать между нами, когда она срывалась.
Прошло несколько месяцев. Дом в пригороде, старенький, но крепкий, они отремонтировали вместе с Жениным двоюродным братом. Запах свежей краски, новые обои с непривычно светлым рисунком. Мы стояли у нашего подъезда, чемоданы свёкров уже были в такси.
Свёкор неловко обнял меня.
— Спасибо тебе, — пробормотал он. — За внука. За терпение.
Свекровь мяла ремешок сумки, избегая моего взгляда. Потом всё‑таки подняла глаза:
— Мы… будем звонить. Я хотела бы видеть… внука.
— Будем созваниваться, — спокойно ответила я. — Только заранее договариваясь. И если начнутся оскорбления — я просто буду заканчивать разговор. Мне важно, чтобы сын слышал от бабушки добрые слова.
Она скривилась, но кивнула. Знала, что теперь это не пустая угроза.
Мы договорились: звонки с изображением, чтобы они видели внука, — по вечерам по выходным, визиты — только по обоюдной договорённости. Никаких внезапных появлений «мы тут мимо проходили».
Когда машина с их чемоданами вывернула из двора, во дворе стало непривычно тихо. Никаких хлопков дверей по утрам, никакого властного голоса из кухни.
Квартира казалась огромной и пустой. Слышно было, как тикают часы в комнате и как тихо булькает вода в чайнике.
Я поставила на плиту большую кастрюлю. Обжарила свёклу, морковь, лук. Запах жареных овощей наполнил кухню, смешался с чесноком и лавровым листом. Ребёнок сидел на стуле, болтал ногами и тянулся к ложке. Женя резал хлеб, иногда поглядывал на меня так, будто видел впервые.
Я варила борщ не потому, что «должна варить молча», а потому что хотела накормить своего ребёнка и мужчину, который научился наконец слышать меня.
Телефон на подоконнике мигнул. Несколько пропущенных вызовов: имя свекрови. Я вытерла руки о полотенце, взяла аппарат в ладонь. Посмотрела на экран и почувствовала спокойствие.
Теперь я сама решала, когда связь будет прервана, а когда — установлена заново.