Я всегда думала, что самый тяжёлый день в моей жизни уже был. Когда я, с пузом до стола, таскалась на ночные смены, а Сашка лежал дома с тетрадкой и называл это «творческим поиском». Но тот Новый год показал, что дно бывает глубже.
Мы встречали праздник у моих родителей. Вроде бы временно живём у них уже третий год: то мы копим на своё жильё, то Сашка вот‑вот «самореализуется», то ещё какая‑нибудь причина. На деле — я мчусь с одной работы на другую, а родители тихо дотягивают концы, чтобы внук ни в чём не нуждался.
С утра я крошила салаты, мыла, жарила, запекала. Запахи смешались: жареное мясо, мандариновая кожура, майонез, свежая зелень, тёплый хлеб. В кухне было тесно и жарко, будто маленькая баня, только вместо веника — половник да вилки.
Мама мельтешила рядом, поправляла мне фартук:
— Доченька, не так режешь, давай я сама.
Я устала улыбнулась:
— Мам, я каждый день так режу, на обед всем клиентам, помнишь?
Она только вздохнула и отвернулась к плите.
Саша в это время, понятное дело, «готовился к празднику». То есть лежал в комнате с телефоном, ноги на подушке, сын рядом машинками гремит. Я заглянула:
— Саш, помоги хотя бы тарелки на стол вынести.
Он не отрываясь от экрана буркнул:
— Сейчас, я тут мысль одну записываю… Очень важную. Ты же знаешь, творческий процесс.
Слово «процесс» он выговорил с таким значением, будто кирпичи в голове перекладывает, не меньше.
К вечеру подъехала его мать. Свекровь в своей шубе с рыжим мехом, духами так надушилась, что коридор сразу наполнился тяжёлым сладким запахом. С порога громко:
— Ну что, как вы тут? Моего сыночка не обижают?
И в упор посмотрела на меня, словно я держу её Сашеньку в подвале на хлебе и воде.
Папа помог ей снять шубу, повесил аккуратно. Он вообще со всеми вежливый, спокойный. Только сегодня в глазах какая‑то тугая усталость стояла.
Сели за стол. Часы на стене отстукивали секунды, телевизор бормотал в комнате, в кухне тихо шипела ещё не выключенная конфорка. Вилками позвякивали по тарелкам, кто‑то из соседей за стеной уже гремел хлопушками.
Сначала всё шло как обычно. Мы вспоминали, как сын в садик пошёл, как папа в прошлом году лёд у подъезда один очищал, потому что управлению наш двор неинтересен. Сашка шутил, рассказывал какие‑то истории из своей юности. Я смотрела на его лицо — весёлое, раскрасневшееся, расслабленное, и думала, как же два таких разных мира уживаются в одной маленькой трёхкомнатной квартире: он и папа.
Папа пил чай, размешивал ложечкой так медленно, будто от этого зависело, удержит ли он себя в руках. Мама то и дело поправляла скатерть, утирала сыну рот салфеткой.
А потом как‑то незаметно разговор свернул на работу. Свекровь спросила:
— Ну что, доча, на своих… двух ставках? Всё там же трудишься?
Я сглотнула.
— Да… Днём в магазине, ночью в пекарне. Пока справляюсь.
Сашка, услышав это, вдруг выпрямился, ухмыльнулся, поймал на себе мой взгляд, как будто его подстегнули.
— Зато я не работаю уже восемь лет! — радостно выкрикнул он, даже вилкой взмахнул. — Представляете? Восемь лет! Зато женушка у меня на двух работах вкалывает!
Слова его разлетелись по комнате, как осколки. Даже телевизор будто притих. Ложка в руках у папы стукнулась о фарфор. Мама замерла с салфеткой в руках. У меня пальцы похолодели, хотя в комнате было жарко.
Свекровь прищурилась, откинулась на спинку стула и добавила, чётко, с нажимом:
— И правильно! Сыночек должен отдыхать! Он у меня талантливый, ему нельзя себя на фабриках да в магазинах губить. Женщина должна поддержать, так всегда было.
Я почувствовала, как внутри что‑то надрывно хрустнуло. Будто тонкая ветка под тяжёлым снегом. Мама опустила глаза, губы у неё задрожали. Она молча встала, якобы за чайником, а сама отвернулась к мойке. Плечи ходуном заходили, но она не издала ни звука.
Папа не сразу что‑то сказал. Лицо у него стало каменным, глаза сузились. Я видела, как он смотрит на Сашку — не просто строго, а будто оценивает. В этот взгляд вложилась вся его жизнь: ночные смены на заводе в молодости, подработки сторожем зимой, подработка грузчиком летом. Я столько раз слышала от него истории, как он в моём возрасте спал по четыре часа в сутки, чтобы мы с мамой могли жить без нужды. И теперь он сидел напротив моего мужа, который с гордостью объявлял, что восемь лет не работает.
— Саша, — тихо произнёс отец. — И ты этим хвалишься?
— А что такого? — Сашка пожал плечами. — Я ищу себя. Не хочу тратить жизнь на ерунду. У нас вон как устроено: она работает, я думаю. Командная игра.
Он усмехнулся, глядя на мать, ожидая поддержки.
Свекровь кивнула так, словно речь шла о чём‑то очевидном:
— Конечно. Главное, чтобы человек был доволен. А труд… Труд не волк, в лес не убежит.
Мне вдруг стало тяжело дышать. Воздух будто загустел. Я встала из‑за стола, сославшись на то, что нужно посмотреть, не подгорело ли что на плите. На самом деле я просто сбежала — от этих слов, от маминых опущенных плеч, от папиного взгляда.
На кухне я ухватилась за край стола, стараясь не разрыдаться. Через приоткрытую дверь слышала, как Сашка продолжал разговор, весело, уверенно, словно обсуждал погоду. Папа почти не отвечал. Лишь один раз коротко сказал:
— Мужчина должен сначала себя накормить, жену и ребёнка. А потом уже себя искать.
Когда куранты пробили полночь, мы стояли у окна с бокалами обычного лимонада. Сын визжал от восторга, глядя на разноцветные огни за стеклом. Я пыталась улыбаться ради него. Свекровь обнимала Сашку, шептала ему что‑то на ухо. Папа стоял в стороне, как будто это не его квартира, не его праздник.
Разошлись по комнатам поздно. Мама уложила внука, поцеловала меня в лоб и шепнула:
— Доченька, ты только не плачь, слышишь?
Я кивнула, а она ушла в свою комнату и тихонько закрыла дверь.
Сашка потянулся, зевая:
— Ну что, женка, праздник удался. Не бери в голову, у твоего отца просто характер тяжёлый. Он старой закалки, им не понять, что мир изменился.
— Мир изменился, а холодильник нет, — вырвалось у меня.
Он отмахнулся:
— Завтра поговорим. Я спать.
Он ушёл, а я осталась на кухне. Часы над дверью монотонно тикали, холодильник гудел, в раковине лежали горы немытой посуды, пахло остывшей едой и мандариновой кожурой. Я села на табурет, закрыла лицо руками и наконец позволила себе разреветься. Беззвучно, чтобы не разбудить сына и маму. Слёзы текли по пальцам, капали на колени, впитывались в старые домашние штаны.
Через какое‑то время я услышала тихий скрип балконной двери. Папа вышел на балкон. Сквозь стекло было видно, как он стоит, опершись ладонями о перила, в домашнем свитере, в носках. На улице темнота и снег, редкие машины шуршат по двору, фонарь бросает жёлтое пятно на сугробы. Папа смотрел куда‑то вдаль, будто там, за домами, был ответ.
Я тогда не знала, о чём он думает. Но уже потом, вспоминая эту ночь, понимала: именно там, на промёрзшем балконе, он приняли для себя решение. Не ругаться, не ломать меня между мужем и родителями, а попробовать переломить самого Сашку.
Он вспоминал свои работы — я это знаю, потому что много раз слышала от него те истории. Как спускался под землю в шахте, где темнота жмёт со всех сторон, как работал на стройке, таскал кирпичи до онемения рук, как разгружал фуры с картошкой на овощебазе, как под дождём стоял на рынке, укутанный в старую куртку. В ту ночь он собирал в голове один длинный день для моего мужа. День, в который Сашка должен был прожить всё это сразу. Либо стать мужчиной, либо уйти из моей жизни.
Я вытерла глаза, помыла хоть пару тарелок, чтобы не оставлять совсем страшный бедлам, и пошла в комнату. Сашка уже спал, раскинувшись на моей половине, тихо посапывал. Я легла на самый краешек, натянула на себя угол одеяла. Сон не шёл. В голове гудело одно и то же: «Восемь лет не работаю… Зато женушка вкалывает…»
Заснула я под утро, ненадолго. Меня выдернул из сна резкий свет. Кто‑то с силой щёлкнул выключателем, комната вспыхнула, как от вспышки фотоаппарата. Я зажмурилась, услышала хриплый голос отца:
— Подъём, зятёк.
Саша дёрнулся, пытаясь укрыться, но одеяло уже было у него сорвано. Он сел на кровати, моргая, бледный, с помятым лицом.
Отец стоял у кровати прямо, в домашней рубашке, но взгляд у него был такой, что одежда не имела значения. Холодный, твёрдый, как лёд по весне, когда он ещё держит, но вот‑вот треснет.
— Сегодня твой рабочий день, — глухо произнёс он. — К закату решим: ты остаёшься мужем моей дочери или собираешь вещи и уходишь навсегда.
Сашка открыл рот, чтобы пошутить, но встретил отцовский взгляд и замер. В его глазах вдруг мелькнуло то, чего я не видела за все прошедшие годы: настоящий, животный страх.
Сашка тогда всё‑таки попытался хихикнуть, потер глаза:
— Батя, ты чего, сегодня ж праздник ещё продолжается…
— Праздник у тебя восемь лет шёл, — отрезал отец. — Вставай. Одевайся теплее. Обувь нормальную надень, не эти тряпки.
Я сидела на кровати, прижав к груди подушку, и чувствовала, как воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Сашка оглянулся на меня, будто искал поддержки, но увидел только моё усталое лицо и опущенные глаза.
Через десять минут они уже выходили. Я стояла в коридоре в халате, запах отцовской куртки — табачный пепел, морозный воздух, железо — резал мне нос. Отец натягивал варежки, Сашка, застёгивая пуховик, всё бурчал:
— Может, потом? Я не выспался… У меня спина… Голова…
— Ноги у тебя есть? — спокойно спросил отец. — Значит, работать можешь.
Дверь хлопнула, подъезд засвистел сквозняком. Я подошла к окну. Внизу, под фонарём, на сером утреннем снегу две фигуры. Отец идёт прямо, плечи квадратные. Сашка — сутулый, смешной в своём городском пуховике, мечется за ним, как щенок, которого вытащили в первую зиму. Идут к остановке, пар от дыхания клубится над головами.
Об этом дне я потом узнала по частям — что‑то видела сама, что‑то рассказывал папа, а остальное, уже спустя время, признался сам Сашка.
Сначала была стройка. Бетонный скелет недостроенного дома, хрип экскаватора, запах мокрого цемента и железа. Отец подвёл Сашку к своему бывшему напарнику.
— Пригодится пара рук? — просто сказал он.
Напарник смерил Сашку взглядом, как мешок с неизвестным содержимым, фыркнул:
— Ну, если не распадётся к обеду.
Там он таскал ведра с раствором по скользким доскам, стирал ладони до красных пятен, задыхался от цементной пыли. Мужики шутили громко, не стесняясь:
— Смотри, аккуратней, маменькин сынок, ручки себе не повреди, а то кто по дивану гладить будет?
Сашка, по его словам, сначала огрызался, а потом перестал — сил не хватало даже говорить.
Потом был рынок. Узкие проходы между лотками, мокрый картон под ногами, запах квашеной капусты, рыбы, прелой моркови. Отец отдал его знакомому — помогать разгружать ящики, подметать, вытаскивать снег из‑под прилавков. Сашка мёрз, ноги промокли, пальцы не слушались. Он всё ныл:
— Давайте уже домой… Я ж не лошадь…
— Ты ещё даже не человек, — тихо сказал отец. — Учишься им быть.
К полудню я вернулась из больницы. Ночная смена тянулась, будто кто‑то дергал за меня изнутри невидимой верёвкой. Голова ватная, под глазами тяжесть, в ушах ещё звенели тревожные звонки, чьё‑то тяжёлое дыхание, запах лекарств никак не выветривался из волос.
Я всё равно зашла в магазин у дома. Нужно было что‑то на стол — обещала сыну, что у нас будет «настоящий праздник», с салатом, мандаринами. Я ловила себя на том, что вместо того, чтобы свалиться в кровать, стою у полки с крупой и считаю в уме каждую монету. Улыбнулась кассирше, когда она уронила пачку печенья, только чтобы не сорваться, не заплакать прямо там.
Пакеты оказались тяжелее, чем я думала. Пальцы побелели от ручек, плечи ныли, перед глазами плыло. Я вышла из магазина и, опустив голову, пошла к дому, считая шаги. Если бы я тогда подняла глаза, я бы увидела: через дорогу, в тени остановки, стоят отец и Сашка. Отец будто специально замедлил шаг, разворачивая его лицом ко мне.
Мне потом Сашка шёпотом рассказывал, как смотрел, как я иду, еле волоча ноги, тащу эти пакеты, и при этом ухитряюсь кивнуть соседке и что‑то ей ответить. Говорил, что в тот момент внутри у него вдруг стало не жалко себя, а стыдно. Глухо, горячо, так, как ему ещё никогда не было.
Но день на этом не закончился. Ближе к вечеру отец потащил его ещё на один склад, тот самый, где когда‑то сам разгружал машины. Там пахло сыростью, картоном и чем‑то металлическим. Им попалась тяжёлая машина с коробками, и отец, как всегда, полез в самую гущу.
Я уже тогда собиралась разогревать еду, когда позвонил неизвестный номер. Голос молодого парня:
— Это дочь Петра? Вашего отца увезли в больницу, тут у него… сердце прихватило. С ним ваш муж, он поедет в машине.
Меня будто кипятком облили. Я бросила всё, разбудила маму, на бегу оделась. В коридоре больницы пахло хлоркой, старой краской и человеческим страхом. На стульях вдоль стен сидели люди с серыми лицами, кто‑то шептал, кто‑то просто смотрел в одну точку.
Сашка сидел у двери приёмного покоя, белее стены. На руках — чьи‑то тёмные следы от земли, пот высох пятнами на рубашке под курткой. Глаза огромные, как у ребёнка, которого вывели в грозу под открытое небо.
— Он… он упал, — заговорил он, едва увидев меня. — Я сначала подумал, что просто оступился, а он за грудь схватился, дышать не может… А вокруг ходят, как будто так и надо… Я заорал на всех, представляешь? На мужиков взрослых. Кричал, чтобы скорую вызвали быстрее, чтобы носилки принесли. Номер сам набрал. Я даже не знал, что умею так…
Я опустилась рядом, спиной к холодной стене. Руки дрожали.
Отец остался жив. Его увезли в отделение, поставили капельницу, сказали, что нужно беречься, поменьше волноваться, больше лежать. Ночью в коридоре стало тише, лампы над головой горели жёлтым тусклым светом. Мама забрала внука домой, я осталась.
Я стояла у приоткрытой двери палаты и слышала, как Лена, моя младшая сестра, тихо всхлипывает, а я… я услышала собственный голос. Хриплый, чужой:
— Пап, я не знаю, сколько ещё выдержу. Я… устала жить с вечным ребёнком. Я больше не могу одна тащить всех.
И вдруг из тени у окна раздался Сашкин голос:
— Это я виноват. И это кончается.
Он вышел вперёд, как человек, который всё равно уже провалился, и ему нечего терять. Отец лежал, отвернувшись к стене, глаза закрыты.
— Ты много говоришь, — негромко сказал он. — Я тебя спрашиваю один раз. Ты готов работать? Каждый день. Не для рассказов за столом. Без жалости к себе, без нытья? Готов вставать в пять утра, когда надо, и помнить, что у тебя семья, а не мама, которая прибежит спасать?
Сашка стоял, опустив голову, плечи дрожали.
— Готов, — тихо сказал он. — Если… если вы ещё примете меня в семью.
В палате стало так тихо, что было слышно, как капает в капельнице лекарство. Отец не сразу ответил. Потом вздохнул:
— Слова дешёвые. Буду смотреть не на рот твой, а на руки и ноги. Жене своей смотри в глаза, а не мне. А там видно будет.
Через пару дней, когда отец уже лежал дома, а я носилась между больницей, работой и кухней, в дверь позвонили так, что чуть косяк не выломали. На пороге стояла свекровь. Глаза блестят, платок съехал на бок.
— Где мой ребёнок? — с порога закричала она. — Что вы с ним сделали? Таскаете его по каким‑то складам, стройкам! Вы хотите его угробить? Я сейчас заберу его из этой тюрьмы, и точка!
Она рванулась вглубь квартиры, но тут из комнаты вышел Сашка. Вчерашний, казалось бы, знакомый, но какой‑то другой. Спина ровная, взгляд твёрдый. На ладонях — свежая стянувшаяся кожа.
— Мам, стой, — сказал он.
Она обернулась, уже готовая к привычной сцене: он прижмётся к ней, она всплеснёт руками, начнёт обзывать всех вокруг. Но он встал между ней и нами, как щит.
— Я никуда не поеду, — отчётливо произнёс он. — Я буду жить здесь. И работать. Сам. Чтобы содержать жену и сына. Хватит. Я больше не маленький.
— Сашенька, они тебе мозги промыли… — зашептала она, пытаясь взять его за рукав.
Он аккуратно убрал её руку.
— Мам, ты всю жизнь за меня жила. Дальше так нельзя. Если хочешь приходить в гости — приходи. Если нет… я всё равно останусь здесь.
Она ещё что‑то говорила, обижалась, вспоминала, как «она его вырастила одна». Потом хлопнула дверью так, что в коридоре дрогнули стёкла. А я стояла, прижав к себе полотенце, и не верила, что это сказал мой Сашка.
Прошло несколько месяцев. Зима сменилась сырой весной, а потом тихим тёплым летом. Сашка устроился на склад, тот самый, где был тот страшный день. Возвращался домой усталый, пропахший пылью, картоном, но в глазах у него появилось то, чего я раньше у него не видела, — спокойная уверенность. По вечерам он не валялся с телефоном, а ходил на вечерние занятия, учился на кладовщика, потом ещё на что‑то более сложное. Я наконец смогла уйти с одной из своих работ и иногда спать ночью дома, а не под тихий гул больничных коридоров.
Сын первое время робко заглядывал к нему в комнату, как будто знакомился заново. Видел не лежащего без дела взрослого, а отца, который садится на пол и, морщась от усталости, всё равно строит с ним башни из кубиков, читает сказки, засыпает, уткнувшись носом в детские волосы.
Однажды мы снова сидели за большим столом. Отец уже мог понемногу подниматься, мама шумела на кухне, пахло запечённой картошкой и свежим укропом. Часы на стене отбили какой‑то ранний час, за окном было ещё светло.
Отец поднял стакан с компотом, посмотрел на Сашку. Взгляд уже был не ледяной, а тяжёлый, но тёплый.
— Ну что, зятёк, — сказал он, уголки губ дрогнули. — Подъём завтра. В пять опять на смену?
Сашка улыбнулся, потер шрам на ладони, который так и остался после того дня.
— Конечно, — ответил он. — То утро, когда вы меня разбудили, давно кончилось. Но его урок будет будить меня всю жизнь.
Я посмотрела на них двоих — на отца, который когда‑то стоял на промёрзшем балконе и решал мою судьбу, и на Сашку, который наконец стал рядом со мной, а не у меня на плечах. И вдруг поняла: та ночь безделья, что длилась у нас целых восемь лет, действительно закончилась в одно жёсткое утро в пять утра. И этим утром были спасены не только три человека, но и две семьи сразу.