— Доченька… тут две женщины у тебя в квартире роются, — мама говорила шёпотом, но я всё равно слышала, как у неё дрожат губы. — Утверждают, что родственницы. Набили сумки продуктами и всякой мелочью, и… по виду, собираются бежать.
Я застыла над таблицей на рабочем столе. Шум офиса сразу отодвинулся, как будто кто-то выключил звук.
— Какие женщины? — голос у меня сорвался. — Мама, ты где сейчас?
— Я на лестнице, у лифта, — всё тем же шёпотом. — Дверь приоткрыта, я из щёлочки увидела. Не твои. Старше меня, одна полная, в цветастой блузке, другая сухая, волосы рыжие, крашеные. Они по шкафам шарят. Говорят, что твоя… как её… двоюродная… в общем, родня. Я боюсь заходить. Вдруг они…
Я сразу почувствовала вкус железа во рту, как в детстве, когда разбивала губу. Родня. Только это слово мне сейчас и было нужно.
Перед глазами всплыло: бабушкина комната, запах нафталина и валерьянки, её аккуратные стопки простыней. И тот день, когда нотариус прочитал завещание и выяснилось, что квартира — моя. Как побледнела дальняя кузина Лариса. Как шипели тётки в коридоре: «Несправедливо. Всё внучке, а мы что, чужие?»
Тогда бабушка взяла меня за руку и тихо сказала: «Не отдам им мою квартиру. Им только стены продать да деньги раскидать. А ты тут жить будешь». Я тогда ещё не понимала, что эта фраза будет эхом звенеть в голове так долго.
— Мама, они тебя видели? — спросила я, стараясь говорить ровно.
— Нет. Я зашла, как обычно, к цветам, — она всегда наведывалась, поливала мои фиалки, пока я на работе. — А дверь не заперта. Слышу голоса, заглянула… Они про меня даже не знают. Доченька, может, это правда твои? Я же не всех помню.
Я уже знала, что это неправда. Слово «родственницы» было для таких людей волшебным пропуском: скажи его — и уже вроде как не вор.
Но самое неприятное было другое. Дверь не заперта. А ключи есть только у меня… и у Игоря.
И у Галины — только в её мечтах.
Я словно снова услышала её голос за кухонным столом недели две назад, запах жареной картошки, пар от чайника.
— Ключик мне дай, — говорила она, шумно помешивая чай. — На всякий случай. Молодые вы, мало ли что. Я как мать должна иметь доступ. Проветрить, гвоздик вбить, плиту проверить.
— Галина Семёновна, — я тогда улыбалась, но внутри уже напряглась, — давайте не будем. Это бабушкина квартира, я за всё отвечаю.
Она прищурилась:
— Уже не бабушкина. Уже общая. Вы же свадьбу готовите. Или ты думаешь, что мой сын тебе так, в гости ходить будет?
Игорь в тот вечер нервно тёр ложку:
— Мам, перестань, — пробормотал. — Квартира её, по закону.
— Закон законом, а семья семьёй, — отрезала она.
Я тогда встала и спокойно сказала:
— Ключей от этой квартиры у вас не будет. Ни «на всякий случай», ни на какой другой.
И с тех пор между нами всё время что-то шуршало под обоями, как мышь. Вежливые слова, улыбки, пирожки к чаю — и это настойчивое желание залезть в мою жизнь, в мой шкаф, в мой ящик с документами.
Я вернулась в настоящий момент.
— Мама, слушай меня внимательно, — выговорила я. — Спускайся сейчас же вниз, во двор, и жди меня у скамейки. К квартире не подходи. Никого не трогай. Поняла?
— Поняла, — она сглотнула. — Я уже иду.
Я сбросила звонок и тут же набрала Игоря. Гудки тянулись бесконечно. В груди поднималась тяжёлая волна: вдруг не возьмёт, вдруг скажет что-то такое, что уже нельзя будет развидеть.
Он ответил на четвёртый… нет, на какой-то там гудок, я не считала, только слышала собственный пульс в ушах.
— Алло, зай… — привычное ласковое слово меня передёрнуло.
— Скажи честно, — перебила я. — Ты давал ключи своей матери?
Пауза. В этой паузе словно что-то хрустнуло.
— Что случилось? — осторожно спросил он. — Ты почему спрашиваешь?
Я услышала сзади у него голоса, глухой шум, будто он где-то в коридоре.
— Отвечай, Игорь. Да или нет.
Он выдохнул:
— Ну… я на денёк дал. Она просто зайти хотела, посмотреть ремонт, проветрить. Что за тон вообще? Она твоя будущая…
— Ты всё-таки дал ключи своей матери? — я повторила медленно, как приговор. — Ну, теперь молись.
Я даже не помню, как нажала отбой. Ноги сами понесли меня к гардеробу. Я хватала пальто, сумку, в голове стучало только одно: «В моём доме кто-то роется. В бабушкином доме».
Дорога до квартиры пролетела, как в тумане. В маршрутке пахло чьими-то ароматами, мокрыми куртками и холодным металлом поручней. Меня тошнило от собственного бессилия.
Подъезд встретил сыростью и знакомым скрипом двери. У лифта стояла мама, серенькая, скомканная, держала в руках пакет с пирожками, которые должна была оставить мне на кухне.
— Я никого не видела больше, — заговорила она, едва я подошла. — Минут десять назад хлопнула дверь, спустились быстро, я выглянула только в щёлочку. Две, как говорила. Сумки тяжёлые, прямо еле несут. Они меня не заметили.
Я открыла свою дверь. Замок поддался слишком легко, словно и правда целый день стоял открытым.
Первое чувство — словно в чужой квартире. Воздух другой. Мешанина запахов: мои духи, вчерашний суп, и что-то резкое, чужое, дешёвый сладкий аромат.
В прихожей лежала на полу моя шапка. На коврике — следы от чьих-то ботинок. В кухне холодильник приоткрыт, светит жёлтым глазком. На столе раскрытая хлебница, пустая. Пакеты с крупами раздвинуты, часть исчезла. Из шкафчика пропали банки с консервами, аккуратно сложенные на верхней полке.
Но хуже всего было в комнате. Комод вытащен, ящики сдвинуты, в одном бельё скомкано, как будто кто-то просто перерывал, не разбирая. В тумбочке, где я держала серьги и браслеты, образовалась пустая полоска: не было пары бабушкиных серёг и тонкой цепочки, подарка от мамы на совершеннолетие.
Документы на столе были сдвинуты, хотя я помнила, как утром кладовала папку ровно к краю. Паспорт на месте, свидетельство о праве собственности — тоже. Но сам факт, что чужие пальцы это трогали…
У меня загорели уши.
— Доченька, может, это и правда свои? — мама стояла в дверях, боялась переступить порог. — Своих же не посадишь…
— Чужие, — отрезала я. — Свои так не делают.
Соседка с площадки, тётя Нина, открыла нам дверь после моего звонка почти сразу.
— Видела, видела, — закивала она, поправляя мятую халатину. — Две какие-то. Никогда раньше их тут не замечала. Сумок — уйма. Одна говорила другой: «Пошевеливайся, пока не приехали». Я ещё подумала, чего это они так? Но кто сейчас в чужую жизнь лезет… А они мне: «Мы к племяннице, она нас ждёт». И ушли.
Я вызвала полицию. Приехали не скоро. Двое мужчин в форме посмотрели по сторонам, записали, что пропало.
— Ущерб, по сути, небольшой, — сказал один, почесав подбородок. — Продукты, пара украшений. Никаких следов взлома, дверь открыта. Похоже на семейную ссору. Родственники какие-нибудь обиделись. Вам бы самой с ними разобраться.
— То есть это нормально, да? — у меня перехватило горло. — Что в мою квартиру зашли по чужим ключам и вынесли, что захотели?
— Ключи не мы выдавали, — пожал плечами второй. — Хотите, пишите заявление. Но искать по всему городу «двух женщин средних лет»… Сами понимаете.
Я написала. Рука дрожала, буквы плясали. И всё время перед глазами стояла Лариса — та самая кузина, разбитые тёмные тени под глазами, узкие губы. Описание одной из «гостей» до ужаса напоминало её, только волосы она недавно перекрасила как раз в рыжий.
Выходит, враг мог прийти сразу с двух сторон. Из моей родни… и из семьи Игоря.
Вечером мы сели говорить втроём — я, Игорь и Галина. Она пришла «поддержать». На кухне пахло маминой запеканкой и напряжением.
— Я на денёк дал ей ключи, — наконец признался Игорь, глядя в тарелку. — Мамка хотела посмотреть, как ты там обустроилась. Я думал, что ты не против, всё равно же вместе жить будем.
— А я вообще не ходила, — Галина вскинула подбородок. — Мне и дела нет до твоих шкафов. Это, между прочим, твои, милая, родственнички устроили налёт. Я людей знаю. Стоило только им узнать, что квартира на тебя записана, вот и посыпались визиты. А ты на меня киваешь. Нехорошо.
— Странное совпадение, — сказала я тихо, — что мой жених «на денёк» даёт ключи в тот же день, когда объявляются какие-то «родственницы».
— Ты просто подозрительная, — отмахнулась она. — Это от бедности всё. Боишься за каждую банку тушёнки.
Игорь молчал. И это его молчание болело сильнее любых слов.
Я начала своё маленькое расследование. Соседи, ещё раз расспросить тётю Нину — она вдруг вспомнила, что перед тем, как в подъезд вошли эти двое, у домофона мелькала знакомая фигура, «кажется, твоя будущая свекровь, но я не уверена, всё быстро было».
Я попросила в управлении запись с домофона. На мутном, сером изображении двое женщин действительно протискивались в дверь, а перед этим какая-то женщина в тёмном пальто наклонялась к панели и явно что-то передавала одной из них. Лицо расплывалось, но осанка, жест руки были слишком… знакомы. Я бы узнала Галину из тысячи.
Мама по моей просьбе взяла у оператора распечатку недавних звонков со своего телефона: я помнила, что Галина как-то просила у неё номер Ларисы. Там, в середине списка, чёрным по белому: короткий вызов с номера Галины на старый номер Ларисы за час до «налёта».
Этого было мало для полиции, но слишком много для меня.
Тем временем подготовка к свадьбе превращалась в поле боя. Галина давила мягко, но настойчиво:
— После росписи вы должны жить в одной квартире и всё делить поровну, — повторяла она, перебирая каталоги платьев. — Не надо этих ваших договоров, это оскорбление. Какая такая «моя квартира»? Будет наша общая, семейная.
Я однажды осторожно заговорила с Игорем о брачном договоре. Он сначала отшучивался, потом вдруг вспыхнул:
— Ты что, мне не доверяешь? Мама права, это унизительно. Получается, ты уже сейчас готовишься делить.
Он всё чаще вставал на её сторону, как мальчик, который боится расстроить строгую учительницу.
Однажды, убирая его рубашки после ночёвки, я обнаружила в его портфеле сложенный вчетверо лист. Черновик заявления о регистрации по моему адресу. Ни слова мне он об этом не говорил. Рядом — распечатка переписки с каким-то «Андреем — агент», где обсуждалось: «Если что, после свадьбы можно будет быстро продать, район хороший, спрос есть».
У меня похолодели пальцы. Я в тот же вечер нашла через знакомых человека, который однажды уже пострадал от схем Галины: она помогала оформлять наследство одинокой соседки, а потом та внезапно оказалась в доме престарелых, а её комната чудесным образом «перешла в хорошие руки». Среди этих «хороших рук» всплыла и Лариса, моя кузина, которая уже тогда должна была немалую сумму каким-то людям.
Картина складывалась слишком логичная, чтобы быть просто совпадением. Налёт в мою квартиру был пробой пера. Проверкой, как я среагирую, что скажу, до какого момента буду терпеть.
Рвать всё сейчас, закатывать сцены — значит, предупредить их. Я вдруг почувствовала странное, холодное спокойствие, как будто внутри что-то повернулось.
Я улыбнулась Гале на следующий день:
— Давайте забудем этот неприятный случай, — сказала, глядя ей прямо в глаза. — Семья важнее. Квартира… стены подождут.
Она даже растерялась от такой «мудрости», а потом расплылась в своей победной улыбке:
— Вот видишь, Игорёк, твоя невеста умная девочка.
Я кивнула, а сама на следующий же день сходила к юристу, проверила ещё раз все документы на квартиру, что можно — переписала в отдельную папку и унесла в ячейку, замки в квартире сменила, сославшись на «старость личинок». Стала записывать все разговоры, где речь заходила о жилье и деньгах.
Однажды, возвращаясь из ванной, я остановилась в прихожей: из кухни доносились голоса Игоря и Галины. Телефон лежал у меня в кармане, запись включилась почти автоматически.
— Да не переживай ты, — говорил Игорь устало. — После росписи квартира всё равно будет наша общая, мама так сказала.
— Вот именно, — прозвенел голос Галины. — Тогда она уже никуда не дёрнется.
Я стояла, прислонившись к холодной стене, и слушала, как два самых близких мне человека спокойно решают судьбу моего дома, как какой-то вещи из списка покупок. И впервые поняла до конца: Игорь — не заложник материнской воли. Он — её соратник.
Юрист оказался сухим, как пересушенный чайный пакетик, но я впервые за долгое время выдохнула. Мы вдвоём склонились над бумагами, на столе пахло типографской краской и его крепким одеколоном.
— Вот здесь, — он постучал пальцем по строке, — вы отдельно оговариваете, что квартира принадлежит вам единолично, получена по наследству и не входит в совместно нажитое имущество. Даже если брак состоится.
Я кивала, чувствуя, как пальцы немеют.
Мы составили брачный договор, переписали завещание: теперь половина причиталась маме, половина — благотворительной организации, помогающей пожилым женщинам. Бумаги я сложила в плотную папку, отвезла в ячейку, как в убежище.
Дома тихо пищала новая камера над входной дверью, под потолком в гостиной незаметно прятался крохотный диктофон, похожий на детскую игрушку. Я сама закрепляла его, стоя на табурете, чувствуя, как ладони липнут от пота.
Параллельно я постепенно расплетала историю Галины. Соседка Анна Петровна, вечно пахнущая лавровым листом и котлетами, охотно рассказывала:
— Да эта Галя ещё лет десять назад одну старушку из нашего подъезда так «обслужила», что та потом в какой-то богадельне оказалась. Комнатка-то её к брату Галины ушла.
Бывшая невестка её брата пришла ко мне на кухню, села на край стула, будто боялась занять слишком много места, и глухо сказала:
— Она умеет давить. И на чувства, и на жалость. Я тоже думала, что семья важнее. А потом оказалась с детьми на съёмной комнате и с чемоданом.
Оказалось, Лариса, моя дальняя кузина, уже давно крутилась возле Галины, как мотылёк вокруг лампы: вечно должна, вечно кому-то что-то обещает отработать, подзаработать. Галина подсовывала ей «мелкие поручения» — оформить какую-то регистрацию, «посмотреть квартиру, пока хозяев нет».
Давление росло, как тугой обруч вокруг головы. Галина всё чаще хваталась за сердце при мне, тяжело вздыхала.
— Я, наверное, скоро лягу, — шептала она, демонстративно глотая таблетку. — А вы всё со своей квартирой. Без семьи женщина пропадёт. Кто тебе стакан воды подаст, твои стены?
Игорь стал жёстким, как будто в нём что-то щёлкнуло.
— Я не собираюсь чувствовать себя квартирантом у собственной жены, — бросил он как-то вечером, бросая ключи на мою тумбочку. — Нормальные люди оформляют совместную собственность.
— Мы же всё обсудим после свадьбы, — мягко ответила я и погладила его по руке. — Главное — любовь. Остальное приложится.
Мне пришлось учиться улыбаться, когда внутри всё сжималось, как мокрое полотенце. Я звонила Ларисе, приглашала на чай.
На кухне пахло корицей и дрожжевым тестом, она жадно запивала пирог сладким чаем и жаловалась:
— В прошлый раз зря полезли в твои шкафы, — кривилась. — Ничего толком не нашли. Галина Сергеевна потом ворчала, что я руки-крюки.
Я наклонялась, подливая ей чай, и тихо уточняла:
— А она что говорила про квартиру?
— Да что… после свадьбы всё по-умному перепишет, чтобы ты даже не пикнула. С её связями… Ей главное, чтобы Игорёк не остался ни с чем после того, как ты… — она осеклась, но диктофон в вазе с сухоцветами уже работал.
Накануне свадьбы Игорь, уставший, в новом костюме, подписал брачный договор, не читая, только мельком пробежав глазами.
— Банку надо, — объяснила я, пряча ладони под столом, чтобы не видно было, как они дрожат. — Для ипотеки же у нас общие планы, помнишь?
Он махнул рукой:
— Ладно, не превращай это в трагедию. Подпишу, раз надо.
В день свадьбы загс встретил нас запахом полированного паркета и выцветших цветов в вазах. Мамины пальцы дрожали в моём локте. Галина благоухала тяжёлыми духами, вокруг неё крутились родственники, Лариса щебетала, поправляя ей шаль.
В банкетном зале официанты гремели посудой, на экране висела неподвижная заставка с нашими именами. Ведущий, белозубый и громкий, объявил:
— А сейчас по просьбе невесты — небольшой показ о том, как создавалась их семья!
Свет притух. В груди у меня застучало так, что я услышала собственный пульс. На экране вместо милых фотографий вдруг возникла запись с камеры в подъезде: Галина, оглядываясь, протягивает ключи двум женщинам. Лица зала вытянулись.
Раздался её голос, записанный в моей гостиной:
«Вы обчистите холодильник, посмотрите, где она деньги и документы держит. После свадьбы займёмся квартиркой по-серьёзному, всё оформим, чтобы никто не подкопался».
Ларисин знакомый смех: «В тот раз в шкафах зря рылась, пусто. Ничего, наверстаем».
В зале стало так тихо, что было слышно, как кто-то уронил вилку.
— Это подлог! — взвизгнула Галина, вскакивая. — Монтаж! Клевета!
Она зажала грудь и осела на стул, причитая. Игорь вскочил, покраснев до ушей.
— Ты что устроила?! — заорал он, хватая со стола микрофон. — Как ты посмела унизить мою мать?!
Я взяла у него микрофон, чувствуя, как собственный голос звучит удивительно ровно:
— Я посмела защитить дом своей бабушки. И свою мать. Все записи уже переданы в полицию и прокуратуру. У меня на руках подтверждение подачи заявлений.
Я подняла папку. Нотариус, приглашённый будто бы для красивого «семейного обряда», поднялся и спокойно сказал:
— Я подтверждаю настоящесть брачного договора, подписанного женихом. В нём чётко указано, что квартира не относится к совместному имуществу.
Юрист, представленный как «друг семьи», вышел следом:
— Все документы проверены. Попытки давления на невесту с целью завладения жильём зафиксированы.
Соседка Анна Петровна, смущённо поправляя платок, поднялась с места:
— Я тоже скажу. Эта женщина уже не первый раз так делает, — дрожащим голосом показала на Галину. — У нас в доме одна старушка после общения с ней без комнаты осталась.
Встала и бывшая невестка брата Галины, сжав в пальцах салфетку:
— Она разрушила мой брак ради комнаты в центре. Я боялась говорить, пока не увидела, что вы не молчите.
К Галине, бледной, как скатерть, подошёл мужчина в строгом костюме. До этого он представлялся двоюродным дядей кого-то из гостей.
— Гражданка такая-то, — произнёс он сухо, — вам и гражданке Ларисе переданы повестки на допрос.
Он положил на стол два белых конверта. Галина закричала, Лариса закрыла лицо руками. Кто-то из родственников сел, словно из него выпустили воздух.
Церемония рассыпалась, как картонные декорации. Регистраторша растерянно теребила папку с незаполненным актом.
— Я не буду расписываться с человеком, для которого я — путь к чужой квартире, — тихо сказала я, глядя на Игоря. — Я думала, мы семья, а оказалась — улов.
Он метался, что-то выкрикивал про любовь, про то, что «всё делал ради нас», но слова тонули в гуле зала.
Я взяла маму под руку.
— Пойдём домой, — прошептала я. — Нас здесь больше ничего не держит.
Дорога обратно пахла пылью и ранней осенью. Дома мы молча сели на кухне. Мама плакала, уткнувшись в моё плечо:
— Они же теперь скажут, что ты предательница. Что выбрала стены вместо семьи…
— Стены меня ни разу не предали, — ответила я. — А семья… пусть сначала научится быть семьёй.
Начались допросы, проверки. Выяснилось, что за последние годы Галина провернула не одну сомнительную сделку с жильём. Одни женщины стеснялись признавать, что их обвели вокруг пальца, другие не верили, что что-то можно вернуть. Лариса, испуганная до дрожи, первой пошла на сотрудничество.
— Это она всё придумала, — тараторила она следователю, а потом, встретив меня в коридоре, шепнула: — Я просто боялась отказать. Мне казалось, что иначе она… ну…
Игорь исчез. Я слышала от общих знакомых: его уволили, начальству не понравился шум вокруг семьи. Жених, на которого ровнялись подружки, превратился в человека, от фамилии которого отказывались даже дальние родственники.
Дома мы с мамой жили, как после пожара. Выбрасывали подаренные когда-то Галиной сервизы, снимали со стен рамки с общими фотографиями, снимали старые шторы, пропитанные её резкими духами. Делали небольшой ремонт — перекрасили стены, поменяли мебель в гостиной. Вечером сидели на полу среди коробок, пили чай из простых кружек.
— Смотри, как тихо, — однажды сказала мама. — Даже часы будто мягче тикают.
Через несколько месяцев суд вынес решение. Галина получила условный срок и запрет заниматься любыми оформительскими действиями с жильём. Несколько её прошлых сделок признали недействительными, нескольким женщинам вернули комнаты и квартиры. Ларисе досталось строже — но она сама призналась: иначе бы так и жила, выполняя чужие поручения.
Однажды Игорь всё-таки поймал меня в маленьком кафе недалеко от работы. Осень уже пахла сырой листвой, на подоконнике стояла ваза с уставшими ромашками.
— Я… — он сел напротив, не поднимая глаз. — Я думал, ты поймёшь. Я просто хотел, чтобы у нас всё было. Мама… она…
— Ты тоже взрослый человек, — перебила я спокойно. — Ты сделал выбор. И я сделала свой. Спасибо тебе за урок. Теперь я знаю, как выглядит любовь, когда за ней прячутся интересы.
Он попытался взять меня за руку, но я отодвинула ладонь. Этот жест оказался самым лёгким из всего, что пришлось пережить.
Со временем я стала помогать другим женщинам разбираться с документами на жильё. Сначала просто объясняла знакомым, на что обратить внимание, потом присоединилась к небольшой инициативе при общественной приёмной. Мы сидели за старыми столами, пили чай из пузатого чайника и разбирали чужие истории, в которых слишком часто звучало одно и то же: «Я же доверяла, это же родные».
Дома стало по-настоящему светло. В выходные к нам с мамой приходили гости — те, кого мы сами хотели видеть. На кухне пахло выпечкой, смех отдавался в коридоре, на вешалке висели куртки людей, пришедших по любви, а не по праву на наследство.
В один из таких вечеров я достала из ящика новый комплект ключей. Металл был ещё совсем блестящий, холодный.
— Мам, — я положила связку ей на ладонь. — Теперь здесь будут жить только те, кого мы сами впускаем.
Она улыбнулась, и в её взгляде не было больше страха — только усталость и облегчение.
В коридоре тихо тиканули часы. Я закрыла дверь, повернула ключ два раза и впервые за долгое время почувствовала: это действительно мой дом. И моя жизнь.