Квартира, в которой мы жили, всегда казалась мне чуть‑чуть не моей. Отец купил её ещё до рождения Машки и сразу оформил на неё, на внучку. «Чтобы у ребёнка был свой угол, как бы жизнь ни повернулась», — повторял он, похлопывая меня по плечу. Я тогда смеялась, не верила в «семейные бури». Казалось, мы с Игорем проживём ровно, спокойно, как ровная дорожка в парке без ям.
Игорь был мягкий, тихий, словно всё время извинялся за то, что живёт. После строгой матери, Лидии Сергеевны, он иначе и не умел. Она звонила ему по десять раз на день, спрашивала, ел ли он, почему не перезвонил, и что это за «голос в трубке рядом». Когда мы только поженились, мне это казалось трогательным. Потом стало давить, как тесная рубашка.
Свекровь к нам не приходила — она к нам вваливалась. Без звонка, без спроса. Дверной звонок трезвонит, я открываю — и в проёме уже её фигура, тяжёлый запах дешёвых духов и сумка, надутый пакет с чем‑то шуршащим.
— Ну как мои родные? Машенька где? — не снимая обуви, она шла на кухню. — Я только на минутку, поесть по‑человечески, а то дома… — и вздыхала, как будто я должна была пожалеть её сильнее, чем саму себя.
Холодильник после её «навестить внучку» сразу пустел. Она открывала дверцу, долго, придирчиво смотрела внутрь.
— Опять котлеты? Анна, ну кто так жарит, они же сухие… Я Игорю всегда делала сочные, он у меня мяско любил, — и с таким ударением на «у меня», что я вся сжималась.
Она накладывала себе полную тарелку — так много, что картошка норовила скатиться на стол, — громко звякала вилкой о край, причмокивала. Игорь сидел рядом молча, как школьник на родительском собрании. Максимум, что он мог выдавить:
— Мам, ну хватит уже… Анна старалась.
— Я что, врать должна? — обиженно вскидывалась она. — Я правду говорю, для вашего же блага.
Отец всё это видел. Он приходил к нам часто, помогал с Машкой, чинил по дому мелочи: то кран подтянет, то полку перевесит. Сидел на кухне, пил чай из своего любимого толстого стакана и наблюдал. Как я подбрасываю в сковородку ещё порцию, потому что свекровь доела всё «на пробу». Как Игорь шарит по карманам, бормочет: «До получки пару дней, потом отдам», — и в который раз не отдаёт.
Я старалась не считать вслух, но в голове щёлкало: моя зарплата, детский сад, еда, лекарства, одежда… Игорь приносил в дом, по сути, только свою усталость и вечное «до аванса». Отец хмурился, морщины на лбу становились глубже.
Однажды он сидел рядом с Игорем на диване, и телефон зуаил. Я увидела, как Игорь вздрогнул, как спрятал экран в ладони. Но всплывшее сверху уведомление мелькнуло, едва заметно: «Перевод выполнен…» и знакомая фамилия Лидии Сергеевны. Отец тоже успел заметить — я увидела, как он сжал губы.
После этого он пару раз обронил в разговорах:
— Ты как там, зять, не надрываешься? А то всё «до аванса», да «до аванса», а у моей дочери кошелёк пустеет.
Игорь шутливо отмахивался, а глаза бегали. Лидия Сергеевна при этих словах наливалась краской и начинала что‑нибудь рассказывать про тяжёлую жизнь, голодное детство и свою больную спину. Как у неё всё «еле-еле», и как стыдно брать у сына деньги, но выхода нет. Мне становилось горько и стыдно сразу за всех.
В тот вечер всё было как обычно, но воздух с самого утра был тяжёлый, липкий. Я жарила куриные бёдра, на кухне пахло чесноком и свежей зеленью. Машка вертелась под ногами, подпрыгивала, просила кусочек. В прихожей хлопнула дверь — пришёл отец, принёс какие‑то яблоки, пахнущие осенью. Мы только сели за стол, как снова трезвонок. Я даже не удивилась.
Лидия Сергеевна проскользнула в квартиру, как тень. На ходу, не поздоровавшись толком, повесила куртку на спинку стула, сунула сумку на табурет и уже тянется крышку кастрюли поднять.
— О, супчик… — протянула она. — А мясо есть?
Я молча придвинула ей тарелку. Она, не стесняясь, наложила себе гору: курица, картошка, салат. У отца в этот момент было выражение лица, как перед сложным разговором с учениками. Он отложил вилку, посмотрел на Игоря так пристально, что тот отвёл взгляд.
И потом прозвучало:
— Игорь, я уже понял, что ты сливаешь зарплату матери, — голос отца был ровный, без привычной мягкости, — но почему она всё равно приходит набивать живот в квартиру моей дочери?
Вилка в руке Лидии Сергеевны дрогнула, стукнула о тарелку. Кусок курицы упал обратно в подливу, брызнув в сторону.
— Вы… что вы такое говорите, Виктор Петрович? — она попыталась улыбнуться, но уголки губ дёрнулись. — Я к внучке пришла… Я почти ничего не ем…
Игорь побледнел. Пальцы на стакане с чаем побелели.
— Пап, ну… — начал он и запутался в словах. — Ты не так понял… Мы… там… это…
Я почувствовала, как у меня подкошились ноги. Захотелось встать, собрать со стола, сменить тему, сделать хоть что‑нибудь, лишь бы этот ледяной воздух рассеялся. Но отец не сводил взгляда с Игоря.
— Сколько ты переводишь матери? — спокойно спросил он. — И сколько времени?
Лидия Сергеевна резко отодвинула стул, заскрипели ножки.
— Я вообще уйду, раз меня тут оскорбляют, — быстро заговорила она, хватая сумку. — Пойдём, сынок, нам тут не рады.
Она уже тянула Игоря за рукав, но отец поднялся. Медленно, будто ему самому тяжело, но твёрдо.
— Анна, выйди, пожалуйста, на воздух, — сказал он, не глядя на меня. — Прогуляйся с Машкой во дворе.
Его голос был таким, каким я его не знала. Безапелляционным. Я открыла рот, чтобы возразить, но встретила его взгляд и поняла: спорить бесполезно. Там было что‑то, от чего у меня внутри всё сжалось.
Я одела Машке куртку, натянула ей шапку, сама накинула первое, что попалось. Пока я шнуровала ботинки, услышала за спиной щелчок дверного замка. Отец заперся с ними.
На улице было сыро. Двор пах мокрым песком, железной качелей и чем‑то гарью из соседнего окна. Машка радостно забегала по лужам, а я не могла отделаться от мысли, что меня выставили за дверь из собственной кухни. Нет, из кухни моей дочери.
Я ходила кругами вокруг песочницы, прислушивалась к звукам из окна, но ничего, кроме далёкого гула машин, не слышала. Вспоминались обрывки последних месяцев: настойчивые звонки из банка, когда незнакомый строгий голос спрашивал Игоря о каких‑то просрочках, а он, потея, уходил в прихожую и говорил шёпотом. Размытые объяснения про «рабочие вопросы», которые почему‑то всегда возникали вечером. Долгие разговоры с матерью на кухне, когда они думали, что я сплю, — одно и то же: «я разберусь», «только не говори Анне», «ещё чуть‑чуть потерпеть».
Я тогда гнала от себя дурные мысли. Убеждала себя, что просто не понимаю их каких‑то семейных тайн, что у каждого бывают трудные времена. Но сейчас эти воспоминания свалились разом, тяжёлым комом в горле.
Полчаса тянулись, как вечность. Я даже не сразу поняла, что замёрзли пальцы, что Машка устала и начала тереть глаза.
— Мам, домой хочу… — протянула она, прижавшись ко мне.
Мы поднялись по лестнице. Сердце стучало в груди так громко, что я едва различала собственные шаги. Я вставила ключ в замок, но дверь оказалась открыта — видимо, отец отодвинул защёлку.
В квартире стояла такая тишина, что звук нашего дыхания казался лишним. Телевизор выключен, на кухне не гудела вытяжка, даже холодильник будто притих.
Игорь сидел за столом, сгорбившись, опустив голову, как школьник перед разбором. Лидия Сергеевна рядом, бледная, сжав сумку так, что костяшки пальцев побелели. На столе лежали какие‑то бумаги, несколько листов с печатными строчками и мелкими цифрами. Отец стоял у окна, опираясь ладонью о подоконник, смотрел куда‑то во двор, поверх наших голов.
Когда я вошла, он медленно обернулся. Лицо у него было серым, как у человека, который за эти полчаса постарел на много лет.
— Аня, — тихо сказал он, — теперь тебе придётся узнать то, что я только что вытащил из твоего мужа и его матери.
Отец подвёл меня к столу, усадил, как маленькую. Машка уже зевала, он молча кивнул на диван:
— Пусть полежит. Потом разбудишь.
Я аккуратно сняла с неё куртку, накрыла пледом. Пахло остывшим супом, мокрыми варежками, холодным жиром на сковородке. На столе между тарелок лежала стопка бумаг, аккуратно разровненная отцовской ладонью.
— Смотри сюда, — сказал он. Голос сухой. — Я сейчас всё повторю при тебе. Чтобы потом никто не говорил, что не знал.
Игорь шмыгнул носом. Лидия Сергеевна сидела, вытянувшись, как струна, губы сведены в тонкую полоску.
Отец взял верхний лист.
— Вот выписка с его счёта за последние несколько лет, — он ткнул пальцем в строчки. — Почти вся зарплата каждый месяц уходит на один и тот же номер. Это телефон твоей свекрови. Они не знали, что я умею считать.
У меня заложило уши. Цифры перед глазами прыгали, расплывались.
— Я просила, — холодно сказала Лидия Сергеевна. — Я мать. Сын должен помогать. Вы что, против?
— Помогать — одно, — спокойно ответил отец. — А когда взрослый мужчина тайком отдаёт почти всё, что зарабатывает, тащит ребёнка по секциям в рваных колготках, потому что у него «денег нет»… это уже другое.
Я вздрогнула: вспомнились его вечные «в этом месяце туго», мои ночные подработки, проданная цепочка.
— Это ещё не всё, — отец взял следующую бумагу. — Самое интересное вот.
На листе крупным шрифтом было название какого‑то учреждения, под ним — много мелкого текста. Я выхватила, пробежала глазами отдельные слова: «договор», «обременение», «квартира по адресу…», наш дом, наш подъезд.
— Что это? — голос предательски сорвался.
Ответила не Игорь, а она:
— Временная мера, — торопливо заговорила Лидия Сергеевна. — Никто ничего не отбирает. Просто мы взяли деньги на ремонт моего дома, на старые долги. Нужно было что‑то предоставить. Квартира всё равно на внучку оформлена, что ей сделается? Мы же семья.
— Они заложили Машкину квартиру, — ровно сказал отец, не глядя на меня. — Оформили её как обеспечение по своему договору. По твоей подписи, Игорь. Вот она.
Он перевернул страницу, и я увидела знакомый размазанный росчерк Игоря.
Внутри будто что‑то хрустнуло. Эта квартира была как стена за спиной: отец когда‑то переписал её на внучку, повторял, что «хоть что‑то у ребёнка должно быть надёжно». А они…
— Ты… — я подняла глаза на Игоря. — Ты сделал это… и ни слова мне не сказал?
Он сжал кулаки, спрятал их под стол.
— Мамке тяжело, — глухо выдавил он. — Ты не поймёшь. У неё детство нищим было, отец пил, всё со двора тащили… Я думал, чуть‑чуть, временно. Она клялась, что всё вернёт. Я не хотел тебя тревожить.
— Не хотел? — меня затрясло. — А когда в дверь назойливо звонили эти люди в костюмах, а ты шептал им в прихожей? Когда Машке нужно было платить за садик, а ты хлопал глазами? Это тоже «не хотел»?
— Вы чудовища, — зашипела Лидия Сергеевна. — Ваша жадность вас же и сожрёт. Женщина в собственный дом мужа выгнала, теперь ещё мать упрекает, что сын помогает! Да я без него бы пропала! Если бы не я, он вообще не выжил бы в этом мире!
— Лидия, — отец посмотрел на неё так, что она на секунду притихла. — Вы сейчас не про себя подумайте, а про ребёнка. При первой задержке по вашему договору к этой квартире уже присматриваются. Я только что по телефону уточнил. Ещё пару таких «чуть‑чуть» — и внучка останется ни с чем.
— Пугайте дальше, — она вскинула подбородок. — Знаю я ваши законы. Бумажки ваши — пыль. Всё решаемо.
— Нет, мать, — неожиданно тихо сказал Игорь. — Нерешаемо. Я… я уже пару раз задержал. Они звонили. Грозились… Я думал, выкручусь.
Он поднял на меня глаза — покрасневшие, виноватые.
— Аня, прости. Я дурак. Но я же для неё… для нас всех…
— Не надо, — перебила я. Голос сорвался на крик. — Не говори «для нас». Ты ни разу не сказал мне честно, во что нас втянешь. Ни разу! Ты выбирал между мной и её бесконечными хотелками и каждый раз… — я ткнула пальцем в Лидию Сергеевну, — каждый раз врал в её пользу!
— Хватит, — отец опёрся обеими руками о стол. — Орать будем потом. Сейчас — только одно. Игорь, у тебя есть выбор. Последний.
Он положил перед ним ещё несколько листов.
— Здесь проект брачного и имущественного договора. Мы только что с нашим знакомым юристом по телефону обсуждали. Завтра можно всё оформить у нотариуса. Квартира окончательно закрепляется за Машей. Ты отказываешься от любых прав на неё. Параллельно мы с этим же юристом и моими знакомыми добиваемся, чтобы твой долг больше не висел на детском жилье. Найдём другое обеспечение, разберёмся.
Он сделал паузу, и в кухне стало так тихо, что было слышно, как в трубах журчит вода.
— Либо ты это делаешь, — продолжил отец, — либо я сам помогаю Анне подать на развод. И, если потребуется, мы обратимся в органы. Потому что скрывать от матери ребёнка, что её жильё отдано под ваш договор, — это уже не семейная тайна, это другое.
— Ты угрожаешь моему сыну? — Лидия вскочила, стул грохнул. — Да как вы смеете! Я на него жизнь положила, а вы его против меня настраиваете!
— Мама, замолчи, — выдохнул Игорь. — Папа прав.
Он неожиданно произнёс это слово — «папа» — и я увидела, как у отца дрогнули веки.
— Я… я не могу больше так, — Игорь потянулся к бумагам, руки тряслись. — Я подпишу. Только… Аня, не гони меня. Я всё исправлю.
Я взяла ручку. Металл был холодный, как лёд.
— Я не знаю, что будет с нами, — сказала я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Но одно знаю точно: если ты выбираешь дальше жить так, как жила твоя мать, за счёт нашей дочери, — я тебя отпущу. До конца. Без возврата. Я не дам Машке остаться на улице из‑за чужой жадности.
— Это ты мне угрожаешь? — Лидия шагнула ближе. — Думаешь, найдёшь другого, богаче?
— Это не про деньги, — отец тихо, но очень жёстко прервал её. — Это про границы. Про ребёнка.
Игорь всхлипнул, расписался на одном листе, на втором. Чернила оставляли размазанные, дрожащие линии. Казалось, каждый взмах ручки отрезает кусок прошлого.
Мы потом ещё ездили к нотариусу, юристу, но это было уже как во сне: кабинеты, запах пыли и старой бумаги, штампы, печати. Отец везде был рядом, держал ход событий в руках, а я просто подписывала, читала, кивала, потому что иначе захлебнулась бы.
В тот вечер, когда он поставил последнюю подпись у нас на кухне, Лидия сорвалась.
— Они тебя околдовали! — кричала она, толкая его к двери. — Очнись, сынок! Ты что делаешь? Отдаёшь последнее! Я из‑за них останусь… Ты не смеешь предавать мать!
Она толкнула его так сильно, что он ударился плечом о косяк.
— Мама, хватит, — Игорь впервые поднял на неё голос. — Хватит жить за мой счёт. Хватит за Машкин.
Он оглянулся на стол, где лежала стопка уже подписанных бумаг, потом на меня. Взгляд был растерянный, отчаянный.
— Я… я выйду на минуту, — выдохнул он и шагнул за матерью.
Дверь хлопнула так, что дрогнули стены. В квартире снова воцарилась тишина. Но это уже была не та липкая, оглушающая пустота, что обрушилась на меня, когда я вернулась с двора. Теперь в ней было что‑то определённое: точка.
Потом были месяцы. Мы с отцом и юристом бегали по конторам, собирали справки, переписывались, ходили на приёмы. Медленно, но верно детская квартира освобождалась от чужого долга, все документы закрепляли её только за Машей. Развод оформлялся так же сухо и неотвратимо, как печать на листе.
Игорь не появлялся. Я знала от общих знакомых: живёт с матерью в её тесной двухкомнатной, спит на раскладном диване, работает без выходных, отдаёт всё, что может. Лидия писала жалобы куда только возможно, грозила судами, приходила к нашему дому, но дальше подъезда её никто не пускал. Без прав на имущество внучки, упершись в те самые подписи, она постепенно выдыхалась.
Я училась жить без мужа. Сначала — как без воздуха: каждое утро просыпалась и нащупывала пустое место рядом. Потом привыкла. Делила день между работой, Машкиными кружками, магазином. Отец помогал с внучкой, иногда оставался ночевать, приносил сумки с продуктами, но и сам будто что‑то понял. Перестал командовать, спрашивал: «Как ты решишь?» И, как бы ни хотелось ему вмешаться, делал шаг назад.
Квартира медленно возвращала себе наш запах: Машкиной гуаши, моих пирогов, отцовского лосьона после бритья. Уходили пятна от чужих тарелок, я выбросила старый сервиз Лидии Сергеевны, переставила мебель. Это переставало быть полем боя и снова становилось домом.
Через несколько лет, когда Маше уже было столько, что она гуляла сама во дворе, она прибежала однажды взволнованная:
— Мам, там дядя один меня по имени назвал. Сказал, что я выросла и похожа на тебя.
У меня внутри всё оборвалось. Я выглянула в окно и увидела у подъезда знакомую, но постаревшую фигуру. Плечи опущены, лицо осунувшееся. Без Лидии Сергеевны рядом.
Он стоял у двери долго, прежде чем решился позвонить. Когда я открыла, просто сказал:
— Здравствуй, Аня.
Я не видела его столько лет, а узнала сразу. Только в глазах не было прежней уверенности.
— Можно войти? — он сглотнул. — Я не прошу ничего. Только… если ты позволишь, иногда видеть Машу. Я… я всё понимаю. Я тогда… я был слепой.
Я посмотрела на него, на его смятую куртку, на озябшие руки. Вспомнила ту ночь, эти бумаги, его подписи, её крики за дверью. И почувствовала, как внутри поднимается не злость, а тихая усталость.
— У нас теперь есть правила, — сказала я. — Никаких денег твоей матери. Никаких тайных договоров за моей спиной. Никаких разговоров с Машей без меня о наших прошлых ссорах. Если хочешь быть отцом — будь им честно. Просто приходи к дочери, а не к нашему жилью.
Он кивнул слишком быстро, будто боялся, что я передумаю.
В тот вечер мы сидели втроём за столом: я, отец и Маша. Простая гречка, салат из капусты, горячий чай. За окном шумел двор: кто‑то ругался из‑за места для машины, дети смеялись на горке, где‑то хлопали двери.
Игорь сидел на табурете у стены, неловко, как гость. Маша рассказывала ему, как они с дедом мастерили кормушку для птиц. Отец слушал, иногда вставлял слово, но уже не командовал разговором, а просто был частью круга.
В квартире стояла тишина — мягкая, домашняя. Не та гробовая, ледяная пустота того вечера, когда хлопнула за Игорем дверь и я осталась с пачкой бумаг на столе. Теперь это была тишина дома, в котором никто не приходит набивать живот за счёт ребёнка, и где границы семьи наконец принадлежат нам самим.