Шестьдесят лет программы SETI, миллиарды долларов, тысячи учёных — и абсолютная, звенящая тишина в ответ. Мы направляем радиотелескопы в космос, анализируем спектры экзопланет, запускаем зонды к ледяным лунам — и везде ищем одно и то же: воду, углерод, аминокислоты, температурные условия «как у нас». Но что если проблема не в том, что жизни нет, а в том, что мы категорически неспособны её увидеть? Что если мы — те самые рыбы, которые спрашивают друг друга: «А вы слышали о воде?» — не замечая среды, в которой существуют?
Субстратный шовинизм — термин, изначально появившийся в философии искусственного интеллекта, — описывает нашу упрямую убеждённость в том, что сознание и жизнь могут существовать только на «правильной» основе. Для нейробиологов это нейроны. Для астробиологов — углеродные молекулы в жидкой воде. Мы создали целую науку о поиске внеземной жизни, которая по сути является поиском внеземных версий нас самих. И в этом заключается, возможно, величайшая эпистемологическая ловушка в истории человечества.
Провинциальные предрассудки углеродной жизни
Давайте честно признаем: наши определения жизни — это не универсальные законы, а автобиография. Метаболизм, репликация, эволюция — три столпа, на которых строится современная биология. Звучит солидно, почти аксиоматично. Но откуда взялись эти критерии? Мы посмотрели на себя, на бактерий, на грибы и деревья — и сказали: «Вот что значит быть живым». Это примерно как если бы житель маленького городка объявил, что настоящие люди — только те, кто ест борщ на обед и смотрит футбол по воскресеньям.
Углеродный шовинизм — частный случай субстратного — предполагает, что только углерод способен формировать достаточно сложные молекулы для жизни. Да, углерод прекрасен: четыре валентных электрона, способность образовывать длинные цепи, стабильность связей при «комнатных» космических температурах. Но кремний тоже может кое-что из этого. А что насчёт структур, которые вообще не основаны на химических связях в нашем понимании?
Физик В.Н. Цытович и его коллеги из Института общей физики РАН опубликовали в 2007 году работу, которая должна была перевернуть астробиологию — но вместо этого была вежливо проигнорирована. Они показали, что в плазме — ионизированном газе, составляющем 99% видимой материи во Вселенной — могут спонтанно формироваться самоорганизующиеся структуры. Эти структуры способны к репликации, обмену информацией и даже эволюции. По всем нашим же критериям это должно считаться жизнью. Но мы упорно смотрим на ледяные луны Юпитера, надеясь найти там бактерий.
Когда звёзды дышат плазмой
Представьте себе существо, чей метаболизм измеряется не секундами, а миллионами лет. Чьё «тело» — это магнитные поля, простирающиеся на сотни тысяч километров. Чья «нервная система» — потоки заряженных частиц, несущие информацию со скоростью света. Звучит как плохая научная фантастика? Возможно. Но физика говорит: это не невозможно.
Исследования плазменных кристаллов показывают, что в ионизированном газе частицы могут самоорганизовываться в устойчивые структуры — так называемые плазменные кластеры. Эти структуры демонстрируют поведение, которое в биологии мы бы назвали «живым»: они поддерживают свою форму, реагируют на внешние воздействия, размножаются делением. В лабораторных условиях они существуют доли секунды. Но внутри звезды, где плазма стабильна миллиарды лет?
Мы привыкли думать о звёздах как о термоядерных реакторах — гигантских водородных бомбах в режиме замедленного взрыва. Это удобная метафора, но она может быть катастрофически неполной. Что если звёзды — не просто фабрики тяжёлых элементов, а экосистемы? Что если в их глубинах происходят процессы, которые по сложности и «осмысленности» сопоставимы с земной биосферой — просто на совершенно другом субстрате и в совершенно других временных масштабах?
Когда мы фиксируем солнечные вспышки и корональные выбросы, мы интерпретируем их как «погоду» — случайные флуктуации в хаотической системе. Но что если это — коммуникация? Что если структуры в солнечной короне обмениваются информацией способами, которые мы даже не думаем искать, потому что заранее решили: там никого нет?
Галактика как организм, который нас не замечает
А теперь давайте поднимем ставки. Если плазменная жизнь в звёздах кажется экзотикой, что насчёт жизни в масштабах, которые мы вообще не способны воспринять как «живые»?
Британский астроном Фред Хойл написал в 1957 году роман «Чёрное облако» — о разумном межзвёздном газовом облаке. Критики посмеивались: типичная научная фантастика. Но Хойл был не просто писателем — он был одним из крупнейших астрофизиков XX века, автором теории звёздного нуклеосинтеза. Он понимал кое-что важное: информация не привязана к субстрату. Паттерны могут существовать на любом носителе, если есть достаточная сложность и стабильность.
Межзвёздные пылевые облака — не пустые куски космоса. Это сложнейшие системы с турбулентными потоками, магнитными полями, химическими реакциями. В них формируются звёзды — но что ещё в них формируется? Мы даже не задаём этот вопрос, потому что заранее знаем ответ: ничего живого, конечно. Там же нет воды.
А галактика? Сотни миллиардов звёзд, связанных гравитацией, обменивающихся материей через звёздные ветры и сверхновые. Сигналы — в виде гравитационных волн и электромагнитного излучения — проходят от края до края за сто тысяч лет. Медленно? Для нас — да. Но для существа, чей когнитивный цикл измеряется галактическими годами, это может быть вполне комфортная скорость «мышления».
Мы — нейроны, пытающиеся понять, существует ли мозг. И терпящие неудачу, потому что мозг слишком велик и слишком медленен для нашего восприятия.
Минимальный рецепт жизни: сколько ингредиентов достаточно
Хорошо, скажете вы, это всё очень поэтично — звёзды-организмы, галактики-мозги. Но как это проверить? Какие минимальные критерии должны выполняться, чтобы мы имели право назвать что-то живым?
Вот здесь начинается самое интересное — и самое неудобное. Потому что чем глубже мы копаем, тем яснее становится: универсальных критериев не существует. Каждое определение жизни, которое мы пытаемся сформулировать, либо слишком узкое (исключает что-то, что интуитивно кажется живым), либо слишком широкое (включает огонь, кристаллы или компьютерные вирусы).
Метаболизм? Вирусы не имеют собственного метаболизма — но мы называем их «живыми» (или, по крайней мере, яростно спорим об этом). Репликация? Мулы не размножаются — но они определённо живые. Эволюция? Отдельная особь не эволюционирует — эволюционирует популяция. Тогда что — популяция является «настоящей» единицей жизни, а индивид — нет?
Философ Марк Бедо предложил концепцию «статистически маловероятного самоподдерживающегося паттерна» как минимальное определение жизни. Звучит абстрактно, но в этом и суть: жизнь — это не конкретный набор молекул или процессов. Это тип организации, способный поддерживать свою сложность вопреки энтропии. И такая организация, теоретически, может возникнуть на любом субстрате.
Если принять это определение, плазменные структуры в звёздах, самоорганизующиеся паттерны в межзвёздных облаках, даже информационные процессы в галактических масштабах — всё это становится кандидатами на статус «живого». Мы просто не знаем, где провести границу. И возможно — границы не существует.
Обратное открытие: они нашли нас первыми
А теперь перевернём ситуацию. Мы шестьдесят лет ищем сигналы от инопланетного разума и расстраиваемся из-за великого молчания. Но что если они нашли нас давным-давно — и не впечатлились?
Представьте плазменный разум, существующий внутри звезды. Для него мы — странные образования на поверхности холодного камешка, вращающегося в пустоте. Наша «жизнь» протекает в температурном диапазоне, который для него — криогенная смерть. Наши «сигналы» — радиоволны — это фоновый шум, неотличимый от естественного излучения. Наша «цивилизация» существует несколько тысяч лет — меньше, чем один «вдох» звёздного существа.
Мы ищем радиосигналы с осмысленной информацией. Но для существа, мыслящего в масштабах тысячелетий, наши передачи — это как писк комара для человека: слишком быстро, слишком коротко, слишком незначительно, чтобы обратить внимание.
Субстратная дипломатия — гипотетическая дисциплина о том, как устанавливать контакт с радикально иными формами жизни — сталкивается с фундаментальной проблемой. Мы не просто говорим на разных языках. Мы существуем в разных временных масштабах, используем разные носители информации, имеем разные представления о том, что вообще значит «общаться». Это как если бы нейрон пытался завязать беседу с океаном.
Может быть, ответ на парадокс Ферми прост и унизителен: они везде, они нас видят, они нас классифицировали — и отнесли к категории «интересный минеральный нарост». Не со зла. Просто мы не соответствуем их критериям жизни. Субстратный шовинизм работает в обе стороны.
Мы потратили шестьдесят лет на поиски внеземной жизни, глядя в космос через линзы собственных предрассудков. Мы искали воду — потому что сами состоим из воды. Искали радиосигналы — потому что сами используем радио. Искали планеты земного типа — потому что живём на планете земного типа. Это не наука. Это нарциссизм, возведённый в методологию.
Субстратный шовинизм — не просто философская концепция для академических дискуссий. Это потенциально крупнейшая ошибка в истории человеческого познания. Мы можем быть окружены жизнью — в звёздах, в межзвёздных облаках, в структурах галактических масштабов — и не видеть её, потому что она не похожа на нас.
Первый шаг к исправлению этой ошибки — признать, что мы её совершаем. Второй — перестать искать в космосе зеркало и начать искать окно. Третий — и самый сложный — допустить, что мы, возможно, никогда не узнаем, одиноки ли мы. Не потому что ответа нет, а потому что мы неспособны задать правильный вопрос.
Вселенная, вероятно, кишит жизнью. Просто не нашей.