Делимся историей Елизаветы Лихачёвой. О воспоминания её прабабушки, пережившей блокаду Ленинграда в 16 лет.
Это не сценарий фильма. Это 16 лет моей прабабушки, Тамары. Она выжила в блокадном Ленинграде. Её история — не из учебника, где всё разложено по датам. Это память, которая обжигает, как та самая буржуйка, на которой она варила клей. Этой правдой она делилась со мной. Сегодня я делюсь ею с вами.
До войны у неё была своя комната. В блокаду — замок на хлеб.
Ей было шестнадцать. Мама, почувствовав, что они с дочерьми не выживут, уехала с госпиталем. Ей обещали 250 грамм хлеба. Обманули. Она осталась помогать и не вернулась. Тамара и её сестра Галя остались одни в комнате на Малой Пушкарской.
Галины вскоре не стало. Её, обессиленную, кто-то увёл в двор и зарезал. Так, мимоходом. Это была обычная история.
Мама оставила им своё «золотишко» — подарки от отца. На Введенской был магазин, где его можно было сдать. Сёстры пришли один раз. Не рискнули. Детский страх перед взрослыми в голодное время оказался сильнее инстинкта выживания. Золото так и осталось лежать.
Тамара ходила к бабушке редко. Там на кухне висел шкафчик с замком. В нём лежал хлебный паёк деда — больше, чем у других. 250 грамм. Он запирал его. «Что за замок тут висит?» — спросила она когда-то. Ответ тогда её возмутил. Потом — нет. Она поняла: голод забирает всю совесть. Дочиста.
В её мире сгорали трёхлетние запасы города и плакали трёхлетние дети.
Она видела, как горели Бадаевские склады. Горел сахар. Он тёк по улицам чёрной, липкой патокой, и люди собирали его вёдрами, чтобы потом посасывать. Трёхлетних запасов для целого города хватило бы на годы. Но их не стало в одночасье. Говорили, это работа диверсантов.
А в соседней квартире была маленькая девочка, лет трёх-четырёх. Она не понимала, что паёк нужно растянуть. Съедала свой кусок сразу. А потом ползла на коленках к матери: «Мамочка, дай хоть крошечку». Какая мать откажет? Отщипнёт. Девочке мало. Она снова плачет.
Две реальности блокады: одна — масштабная, страшная, городская. Другая — тихая, детская, запертая в четырёх стенах. И обе — про голод.
Соседка Нинка, клей и мальчик, державший мёртвую мать.
Она не была совсем одна. Была Нинка — соседка, такая же вечно голодная и любопытная. Они смеялись над дурацкими вопросами: «А что бы ты отдала за полкило хлеба?». Ответ был всегда один: «Съела бы, и всё».
Как-то они нашли в разбитом доме плиты столярного клея. Не химического, а того, что варили из рыбьих костей. Растопили на буржуйке (за войну они сожгли пять дорогих столов), разлили в чашки. Он застыл, как заливное. «Оно тогда таким вкусным нам показалось, — вспоминала прабабушка, — хотя, если подумать, всего лишь вода и клей».
На улице они видели другое. Мальчишка, сидящий на лавочке. На его ногах лежала мать. «Она умирает, — сказал он. — Пускай у меня на руках умрет». Они ходили только вдвоём и только со «светилками» — блокадными светлячками, чтобы не наткнуться друг на друга в кромешной тьме. Выходить в одиночку было страшно.
Их «завербовали» ловить бомбы. Им выдали щипцы для сахара.
Прятаться в бомбоубежище не было сил. Спуститься, подняться — лишние шаги отнимали последнее. Прятались под кроватью. Пока их не нашли. Не «забрали на фронт». Их, подростков, «завербовали» в команду.
Они, двадцать-тридцать таких же, как они, научились тушить зажигательные бомбы. Ставили у дома бочки с песком. Поднимались на крышу. Им выдавали тяжёлые железные щипцы, как для колки сахара.
Немцы сбрасывали «зажигалки» — маленькие, по 2.5 кг. Ночью было видно только «светушки», когда они падали. Задача была простая и невероятная: поймать бомбу этими щипцами за хвост и скинуть в бочку, пока она не взорвалась. Они хватали их и скидывали. Почему бомбы не взрывались сразу? Может, были бракованные. Прабабушка слышала историю: одну такую бомбу выловили из воды рядом с пароходом. Внутри нашли записку: «Чем можем, тем поможем. Коммунистическая партия Германии».
Эвакуация — это поезд, где на каждой станции выносили мёртвых.
Её вывезли в конце 43-го. Отец, приехав с фронта, сказал прямо: «А если ты здесь погибнешь?». Она уехала с ремесленным училищем. В «теплушке». На каждой станции из их поезда выносили мёртвых.
Сначала их обкормили рисом в Гусь-Хрустальном — «для закрепления». Потом был Казанский завод, где она, истощённая, училась на фрезеровщицу и засыпала на ходу у двери в туалет. Потом — Ташкент, электрические столбы и удача стать телефонисткой. А после — Дальний Восток, склад со взрывчаткой, где приходилось выдавать смертоносную «пудру» в рукавицах, чтобы не убило током.
Именно там она сбежала от этого ужаса на… экскаватор. Красивый, американский, которого все звали «женским». Он требовал трёх женщин для смазки. «Лучше уж смазывать, — решила она. — Чем сидеть на том складе». Так она спаслась второй раз.
«Голод всю совесть забирает». Но не всю жизнь.
Она пережила блокаду Ленинграда. Пережила эвакуацию. Нашла на Дальнем Востоке любовь. Вырастила трёх дочерей, подарила жизнь шестерым внукам и тринадцати правнукам. В её глазах, когда она рассказывала это, не было ужаса. Была спокойная, испепеляющая правда.
Она не произносила громких слов о подвиге. Она говорила о хлебе, запертом на замок. О маленькой девочке, ползавшей на коленках. О клее, который казался деликатесом. О мальчике, который просто хотел, чтобы мать умерла у него на руках.
Эта история — не про войну. Она про то, что остаётся в человеке, когда от него забирают всё. Даже совесть. И про то, что даже после этого жизнь может победить. Просто потому, что кто-то ловил бомбы и варил клей. Потому, что кто-то выжил, чтобы рассказать.
💬 Спасибо, что дочитали. Остаётесь с нами? Подписывайтесь на NEXT. Если этот текст отозвался в вас — поставьте, пожалуйста, лайк. Это лучшая благодарность за память. А в комментариях, можете, поделиться историями своей семьи? Они бесценны.