Вчера за ужином я рассказывала, как у меня «прекрасно прошёл день».
— Представляете, — говорю, — я сегодня одновременно была психологом, менеджером, уборщицей и человеком, который опять забыл поесть. Многозадачность — моё второе имя.
Муж улыбался.
Дочь хмыкала.
Кот булькал молоком в миске.
А чувствовала себя плохим актёром в провинциальном театре.
Зрителей обманула, а сама — бутафория.
День и правда был тяжёлый.
Я устала.
На меня наорали.
Свалили кучу работы, которую неделю назад закончить надо было.
Я чувствовала себя плохо. Злилась. Стыдила себя, что границы не выставила...
Но выдала стендап.
Раньше я думала, что у меня просто чувство юмора хорошее.
Лёгкая самоирония, быстрые реплики, умение разрядить обстановку.
Но в программе заметила.
Чем тяжелее внутри — тем смешливее я становлюсь.
Если мне больно — я шучу.
Если одиноко — превращаюсь в балаган.
Если страшно — выдаю юмореску.
Юмор — мой способ не показывать боль.
Если я шучу — значит, я неуязвима.
Значит… никто другой не сможет надо мной посмеяться и сделать ещё больнее.
Этот умник-психолог говорит: чувствовать боль — это нормально.
Это не делает меня слабой. Беспомощной не делает.
Просто показывает, что я жива и да… уязвима.
Наутро я пришла на кухню.
И, хоть это было страшно, сказала своим:
— Знаете, вчера я смеялась, а мне было не до смеха. На самом деле я очень устала и хотела сочувствия. Но не могла попросить, чтобы вы со мной побыли.
Я подняла глаза на мужа и дочь.
Даже если они сейчас засмеются, я поступила по-новому: проговорила боль.
Но они не смеялись.
