— О, пришла? Харчи притащила? — голос доносится из комнаты, едкий, ленивый. — Мужик целый день голодный…
Я ещё не успеваю закрыть за собой дверь, как вижу его ноги. Ступни в растопыренных носках торчат на спинке дивана, как у кота, который считает этот дом своим. Шорты, вытянутая футболка, на столике — крошки, кружка с засохшим ободком, пульт под рукой. Яркий экран мигает в полутёмной комнате.
— Пришла! Сейчас мы выясним, насколько ты наглый, — выдыхаю я вслух, хотя собиралась сначала промолчать.
Он рывком оборачивается. Лицо вытягивается, глаза округляются. Не Лена. Не девочка с пакетами и виноватой улыбкой. Я. В платке, в старом пальто, с двумя тяжёлыми сумками в руках. Я специально не звоню, не предупреждаю — иначе они бы успели прибраться, наиграть порядок.
Он замирает. Ноги так и остаются на спинке дивана, смешно торчат, но смеха нет. В комнате пахнет несвежим маслом, мужскими носками и чем‑то кислым, невыветренным. Я чувствую, как во мне поднимается старая, знакомая волна: не ярость даже, а усталое, жесткое решение.
Год. Ровно год моя девочка тащит на себе этого лежебоку. Ровно год она приходит ко мне с опущенными глазами и просит: «Мам, немного до получки». А сама худеет, глаза проваливаются. Я знаю эти глаза. Я их уже видела в зеркале, когда тянула на себе двоих детей и человека, который однажды просто не вернулся домой, выбрал свою пропасть. Я тогда дала себе клятву: с моими детьми так больше не будет.
— Мария Савельевна… — он наконец спохватывается, медленно стягивает ноги с дивана, садится. Пытается выпрямиться, быть приличным. Поздно. Я уже увидела его настоящего — распластанного, ленивого, уверенного, что ему все должны.
— Не утруждайся, — говорю я и ставлю сумки в прихожей. Пакеты жалобно шуршат, тянут руки к полу. — Где Лена?
— На работе, — он мнётся, чешет шею. — А вы… вы почему не позвонили?
Потому что если бы я позвонила, ты бы хотя бы башмаки спрятал и тарелки в раковину скинул. Потому что я устала разговаривать по телефону с дочкиным шёпотом: «Сергей ищет себя, у него сложный период, мама, не дави на него». Сложный период… У меня сложный период длиною в жизнь.
Я прохожу по их коридору. На коврике крошки, в углу чьи‑то кроссовки, которые я Лене не покупала. В кухне на плите засохшая сковорода, на подоконнике — банка с макаронами наполовину пустая. Я вдыхаю этот запах чужой лени и своей собственной молодости, которую когда‑то тоже положила под ноги мужчине.
— Я приехала жить, — говорю спокойно, почти буднично, пока он плетётся за мной хвостом. — У вас. Пока вы не приведёте дом и жизнь в порядок.
Он моргает, как от затрещины.
— В смысле… жить?
— В самом прямом, — открываю дверцу шкафа, оцениваю бардак с кастрюлями. — Кровать у вас есть? Раскладушка? Я на диване могу. Места много, как я вижу.
Он кидает взгляд на свой трон с продавленными подушками и быстро отводит глаза.
Вечером Лена стоит посреди кухни, сжимает руками кружку так, будто та может спасти её от меня и от него.
— Мам, но ты же не можешь просто взять и… — она вздыхает, опускает плечи. — Мы справимся. Правда.
Я смотрю на её пальцы, на тонкое обручальное кольцо, которое она год назад прятала от меня под перчатками. Тогда она вернулась как будто чуть выше ростом и чуть чужая. Я сразу поняла, но она только улыбалась: «Потом, мам. Потом расскажу». В итоге «потом» превратилось в грязную посуду и её звонки по вечерам: «Мам, ты не могла бы…».
— Я уже взяла и приехала, — отвечаю. — И уезжать не собираюсь. Пока в этом доме не будет порядка. В вещах, в деньгах, в головах.
Так в нашей маленькой двушке начинается холодная война. Я убираю с журнального столика пиво без пены в кружке — промываю, ставлю в сушку. Сергей видит, как я пересчитываю продукты, как закрываю на защёлку шкафчик с крупами. Деньги, что я привезла Лене на месяц, кладу в банку, подписываю, убираю на верхнюю полку. Ключ — у меня.
— Надзирательница, — бормочет он однажды, не зная, слышу ли. — Ладно бы помогла работу найти, а то только банками гремит.
Я слышу. Но не реагирую. На его пассивные уколы у меня иммунитет. Он отвечает леностью: тарелка как будто сама падает у него из рук, рубашка сама не гладится. Но иногда в его шутках проскальзывает правда, от которой мне становится холодно.
— Лена тебе не всё говорит, Мария Савельевна, — протягивает он как‑то, когда мы остаёмся на кухне вдвоём. — Она устаёт так, что по ночам плачет. Но вам же главное — порядок.
Я сжимаю губы. Не ему меня учить, что главное. Но зерно падает внутрь. Я начинаю смотреть не только на его ноги на спинке дивана, но и на свои руки, натруженные, вечно в мыле. Я знаю, как легко превратить мужчину в ребёнка, если всю жизнь за него делать. И всё же: почему он хотя бы не пытается?
Я решаю: мало просто пилить его за немытую кружку. С таким экземпляром надо иначе. Системно.
Через неделю я уже перерываю старые тетради Лены, ищу его фамилию полностью. Звоню по справочным, вспоминаю старых знакомых из спортшколы, где когда‑то занимался мой сын. Имя Сергея всплывает неожиданно быстро.
— Так это тот, который в кулачном спорте подавал надежды, — оживляется по телефону знакомая. — Его ещё тренировал наш Виктор Петрович. Потом что‑то случилось… потасовка какая‑то, суд. И был он после этого как отрезанный.
Кулачный спорт. Суд. Я впервые слышу про это от посторонних, не от зятя. Он мне рассказывал только про «сломанную судьбу» и «нечестную жизнь». Я записываю адрес наставницы, еду к ней в другой конец города. В её маленькой квартире пахнет лекарствами и старым линолеумом.
— Сергей… — женщина с седой короткой стрижкой хмурится, пытаясь вспомнить. — Дрался он хорошо. И характер был… резкий, но честный. Историю эту помню. Вмешался за девушку. Пострадал мужчина. А он взял всё на себя. Чтобы её не трогали. Девушка из обеспеченной семьи, влиятельной. Я тогда думала: сгубит его эта благородность.
У меня в груди что‑то дрожит. Девушка из хорошей семьи. Мужчина, который пострадал. Суд. Я не хочу вспоминать, но память уже сама вытаскивает из темноты тот летний вечер, когда я, молодая и глупая, стояла перед выбором: любимый, но бедный, или выгодный брак. Как я отворачивалась от глаз человека, который однажды тоже оказался втянут в драку из‑за меня. Я ушла тогда, бросив его под шёпот матерей: «Дура, бери своё счастье, пока дают». И взяла. А его имя запрятала так глубоко, что даже во сне себе не признавалась.
Теперь я сижу в читальном зале районного суда. Пахнет пылью, старыми папками и чем‑то почти церковным — чужими судьбами, исписанными печатными строчками. Пальцы шуршат по описи дел. Фамилия Сергея, номер. Листаю. На жёлтых страницах сухо, без эмоций: драка, пострадавший, срок. И вдруг — знакомая фамилия. Та самая. Моего первого.
Я зажмуриваюсь, но буквы никуда не деваются. Это не совпадение. Это какой‑то кривой круг, которым судьба вяжет нас втроём: меня, моего зятя и того, кого я когда‑то предала.
Возвращаясь домой, я иду медленно, как по льду. Подъезд пахнет кошачьей едой и сыростью. В квартире тихо, только из комнаты слышен телевизор. Сергей опять на диване. Но теперь, глядя на его затылок, на широкие плечи, я вижу не только тунеядца. Я вижу живое напоминание о собственном предательстве. Он не знает ничего. А я уже не могу делать вид, что это просто бытовая война из‑за немытой посуды.
Я ставлю сумку на пол, снимаю пальто и решаю: я вытащу это наружу. Я заставлю его рассказать про ту ночь, про того человека, за которого он взял вину. А потом… потом, возможно, придётся рассказать и про мою молодость. Наши разборки за пульт и макароны превращаются в совсем другую схватку — между прошлым и настоящим, между тремя поколениями и старым долгом, который жизнь неожиданно предъявила с меня.
Я начала с мелочей. Не орать, не скандалить, а как будто навести порядок.
Утром, проходя мимо дивана, где он лежал, я кинула буднично:
— Сергей, к обеду нужны будут чеки. За коммунальные, за продукты. Ты у нас мужчина в доме, иди в контору по управлению домом, разберись. И ещё. К вечеру хочу видеть список мест, куда ты звонил по поводу работы.
Он даже не сразу понял.
— В смысле… работы? — промямлил, не отрываясь от экрана.
— В прямом. Кружку помыл — уже подвиг? Нет. Настоящий подвиг — перестать лежать. Телефон у тебя есть, руки есть. К ужину жду.
Кухня в этот день была как штаб. На столе — карандаш, тетрадка, газетные объявления. Я специально громко листала, вздыхала, чтобы Лена слышала из комнаты.
— Мам, ну не дави ты, — робко высунулась она. — Ему и так тяжело.
— Тяжело — это когда женщине с животом ездить по полгорода, чтоб долги за свет закрыть, — отрезала я, даже не посмотрев. Она машинально прижала ладонь к животу — я тогда ещё не замечала этого движения, как чего‑то особенного.
Я устроила ему целую систему испытаний. То послала в домоуправление разбираться с квитанциями. То заставила звонить по объявлениям, выписанным из газеты. То напомнила про долги знакомым, предложила: раз ты такой честный, позвони сам, договорись о возвращении. И, как будто между делом, подталкивала Лену:
— Дочка, подумай, оно тебе надо? Молодая, красивая, а возишь на себе этого… — я запнулась, глядя на его спину. — Найдётся мужчина, который сам тебя на руках носить будет, а не на твоей шее висеть.
Квартира звенела от недосказанностей. В узком коридоре мы расходились боком, как чужие. Шагнёшь не туда — взрыв. Лена хлопала дверями так, что осыпалась штукатурка с потолка в прихожей. Сергей молча собирал крошки со стола, сжимал челюсти.
А потом что‑то оборвалось. Он вернулся как‑то вечером весь в пыли, с синей полосой пота на рубашке.
— Устроился, — бросил, не глядя. — Грузчиком в складском помещении. Тяжело, но… честно.
Запах от него был резкий — пот, железо, пыль от коробок. Я поймала себя на странном уважении к этому запаху, как к солдатской шинели. Но вслух сказала сухо:
— Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
Он не ответил. Только прошёл в комнату, и я заметила, как он краем глаза косится на папку с судебными копиями, которую я нечаянно оставила на краю стола.
Потом я стала замечать, как он задерживается у кухни, когда я разговариваю по телефону с наставницей из его юности. Как его взгляд цепляется за фамилию на обложке дела. Он будто собирал по крупицам, как пёс подбирает крошки.
Через несколько недель Лена, побледнев, сунула мне в руки какую‑то бумажку.
— Мам… мне надо тебе кое‑что сказать. Только не кричи.
Я узнала слово «беременность» быстрее, чем увидела её подпись. Кухня поплыла перед глазами, запах жарящегося лука ударил в нос сладко и тошнотворно.
— Ты… от него? — слова выскочили сами. — Да я тебя из этого болота вырву, слышишь? Хоть силой утащу!
Она сжалась в стуле, как девчонка. А из комнаты Сергей смотрел на нас, стоя в дверях, и лицо у него было зелёное, как старая стена в подъезде.
Старое дело всплыло неожиданно. Позвонили из суда, сказали, что человек, пострадавший тогда, просил контакты всех участников. Потом позвонил он сам. Голос, который я узнала мгновенно, хотя прошло столько лет.
— Мария… это Андрей. Надо поговорить. И насчёт того дела, и насчёт твоего зятя.
Он приехал в наш город тёплым, но пасмурным днём. В коридоре запахло дорогими духами его жены и мокрыми куртками. В гостиной теснота стала почти физической: Андрей, его строгая, с тонкими губами супруга, пара любопытных соседок, Лена с застывшей улыбкой, Сергей, вжавшийся в стул.
Стол ломился не от яств, а от тяжёлых слов. Ложки звенели о тарелки, будто отсчитывали удары по каждому.
— Тогда, — сказал Андрей, глядя прямо на меня, — ты могла сказать правду. Что драку начал не он. Что я сам лез. Но ты промолчала. Тебе надо было замазать историю, чтобы не испортить себе жизнь с тем, другого… помнишь? Ты меня предала, Мария.
Каждое его слово резало, как нож по хрупкому стеклу. Лена смотрела на меня, как на чужую. Сергей сидел, опустив плечи.
— А ты, — повернулся Андрей к нему, — зачем взял вину за того парня?
Сергей поднял глаза. Впервые за долгое время в его взгляде не было ни ленивой насмешки, ни усталой покорности.
— Я думал, что так правильно, — медленно произнёс он. — Что сильный должен прикрыть слабого. А ещё… я боялся. Боялся признаться, что влип, что не справился. Проще было лечь и терпеть, чем каждый день видеть свои ошибки. Я спрятался за видимость благородства. И за диван тоже.
Соседки шептались, цокая языком. Жена Андрея крутила в руках салфетку. И тут Лена, бледная, как простыня, вдруг схватилась за живот. Скатерть дрогнула.
— Ты что? — одновременно вскочили мы с Сергеем.
— Я беременна, — выдохнула она, и это признание повисло в воздухе громче любого крика.
Все разом уставились на меня. Я уже почти добилась её согласия на развод, уже выстроила в голове план, как вытащить её из этой связи. И вдруг в центре стола оказался не спор о характере зятя, а живой, ещё не родившийся человек.
— Тем более надо уходить, — почти прошипела я. — Ребёнок не должен расти в этом…
— Хватит, — неожиданно твёрдо перебил Сергей.
Он встал. Не рывком, не с бравадой — просто ровно поднялся, как человек, которому надо сказать что‑то последнее и важное.
— Я много лет притворялся тряпкой, чтобы ничего не решать. Сваливал всё на судьбу, на прошлое, на тебя, Мария. На твою ненависть. Но сейчас дело не во мне. Лена, — он повернулся к ней, — я не дам им решать за нас. Если ты хочешь уйти — я уйду сам. Без скандалов, без делёжки. Не буду претендовать ни на жильё, ни на твою помощь. Но если ты оставишь ребёнка и дашь мне шанс… я стану тем, кем должен был быть тогда. Или исчезну навсегда. Только скажи честно.
Кухня стихла. Слышно было, как капает вода из неисправного крана в раковине. Андрей медленно кивнул, смотря на Сергея с каким‑то тяжёлым уважением.
После этого вечера всё посыпалось и одновременно сложилось заново. Андрей на прощание задержал меня в коридоре.
— Старые счёты закрываем, — сказал он тихо. — Я сам был не ангел. Но парень твой… в нём есть стержень. У меня есть знакомые в спортивной школе, им нужен помощник воспитателя в секции единоборств. Могу замолвить слово. Только если он сам порвёт с этой своей привычкой валяться.
Я кивнула, не доверяя голосу. Рядом в комнате кто‑то смешно икнул — Лена, беременная, пыталась допить остывший чай.
Ночью, лёжа на своём скрипучем диване, я впервые позволила себе признать: настоящий паразит в этом доме была не только бесформенная фигура на диване. Был ещё один — во мне. Тот, который десятилетиями питался праведным гневом, чувством собственной безупречности. Я кормила его каждым уколом, каждым «я же говорила». И сделала из дочери слабую, вечно оправдывающуюся девочку.
Сергей уехал вскоре. На сборы и лечение старых травм его отправили в другой город, в спортивный центр при санатории. В прихожей валялись его старые кроссовки, пахло дорожной пылью и лекарствами, вложенными в сумку.
— Вернусь человеком, — сказал он на прощание, глядя на мой потемневший от лет дверной косяк. — Или не вернусь вовсе.
Лена осталась со мной. Живот её рос, мы вместе стирали крошечные распашонки в тазике, из ванной тянуло мылом и мокрым хлопком. И между нами началась новая, странная борьба. Она училась говорить «нет» моим советам, а я — отступать. Я ловила себя на том, что поджимаю губы, когда она делает «не так», и заставляла себя отойти к окну, смотреть на двор, где мальчишки во дворе гоняют мяч.
— Мам, я сама, — всё чаще говорила она, забирая из моих рук подгузник или ложку с кашей.
Через год Сергей вернулся. Не победитель, не герой. Просто уставший мужчина с загоревшим лицом и тонким шрамом на брови. На нём была простая куртка, в руках — спортивная сумка, из которой пахло потом, дешёвым мылом и чем‑то ещё… свободой, что ли.
— Веду секцию для трудных подростков, — неловко сообщил он, переступая порог. — Там ребята такие, что если их не занять, по подворотням пропадут.
Я отметила, что он говорит «веду», а не «помогаю». В его голосе звучала ответственность, а не хвастовство. В той самой комнате, где когда‑то он лежал, закинув ноги на спинку дивана, теперь стояла детская кроватка. На стуле сохли пелёнки.
Я поставила на стол суп, тарелки, хлеб. Не сказала ни слова про «харчи» и кто что «притащил». Просто молча придвинула ему глубокую тарелку поближе.
Он ел тихо, не чавкая, не отвлекаясь на экран. Потом вдруг встал, подошёл к кроватке. Наш ребёнок — да, я уже думала о нём «наш», как бы ни сопротивлялась — лежал там, посапывая, пах молоком и чем‑то неземным, тёплым.
Сергей взял малыша на руки так осторожно, будто поднимал не ребёнка, а собственную, хрупкую новую жизнь. Не спрашивая разрешения, пошёл к раковине, где скучали тарелки.
— Иди, Мария Ивановна, посиди, — бросил он через плечо. — Здесь я справлюсь.
Из кухни слышался плеск воды, тихое бормотание молодого отца, перекатывание тарелок. Я стояла в дверях и смотрела на его спину, на узкие, но твёрдые плечи, на детскую макушку у него на предплечье.
Наша маленькая двухкомнатная квартира вдруг показалась мне полем огромной битвы. Не с лентяем на диване, а с прошлым, с привычкой предавать — себя, других, правду ради удобства и страха. И мне вдруг стало ясно: цикл оборвался. Наглость, которой я боялась в каждом мужчине, уступила место другой силе — зрелой свободе, оплаченной признанными ошибками и разделённой ответственностью.