— Не звони ему! — Галина Ивановна метнулась к Ольге так резко, будто у Ольги в руке не телефон, а спичка над газовой плитой. — Ты сейчас устроишь цирк, а потом сама же выть будешь!
Ольга оттолкнула свекровь плечом, прижала трубку к уху. Гудки. Первый. Второй. Третий.
Свекровь хватала воздух ртом, как бегунья после лестницы, и всё равно пыталась вцепиться в телефон.
— Да что ты творишь, истеричка… — прошипела она.
— Алло? — голос Игоря прозвучал привычно ровно, будто он сейчас не враньём занят, а в очереди на кассе стоит. — Оля? Ты где?
— У твоей матери. — Ольга смотрела прямо на Галину Ивановну, и той стало неуютно. — Приезжай. Быстро.
— Зачем? — у Игоря в голосе мелькнула осторожность. — Вы опять поссорились из-за ремонтов и этих… твоих «не трогайте мой шкаф»?
— Не про шкаф. — Ольга даже улыбнулась. — Про Лену и про Диму. Приезжай.
Пауза. Такая длинная, что Ольга успела заметить на свекровином халате свежую нитку от кота и подумать: «Вот ведь — за нитку переживает больше, чем за то, что людей ломает».
— Оля… — Игорь заговорил тихо, будто в комнате кто-то спит. — Давай спокойно. Ну что ты…
— Двадцать минут, — сказала Ольга. — И не забудь: ты взрослый мужчина, а не мальчик, которого мама выручает из двора.
Она сбросила. Телефон чуть дрогнул в руке, как будто и он понимал, что сейчас начнётся то, что не развидеть.
Галина Ивановна прислонилась к стене, медленно сползла на табурет у прихожей и заговорила шёпотом, но ядовито:
— Всё. Всё. Теперь ты всё испортила.
— Я? — Ольга повернулась к ней. — А не вы? Не он? Не ваша «семейная политика»?
— Жили же! — свекровь резко подняла голову. Глаза мокрые, но злые. — Нормально жили! Тихо, без скандалов! У всех всё было… устроено!
Ольга рассмеялась коротко, будто проглотила что-то горькое.
— «Устроено»? Мне одиннадцать лет рассказывали, что «не время». Что «давай сначала ипотеку». Потом «давай ремонт». Потом «давай я работу поменяю». Потом «давай подождём, пока будет стабильность». Я думала, мы просто такие — аккуратные, рациональные. А вы тут… — она ткнула пальцем в телефон свекрови, лежащий на тумбочке. — Вы тут за моей спиной целую жизнь выстроили.
Свекровь вскочила, сразу став выше и страшнее.
— Это ты себе придумала! Он тебе ничего не обещал!
— Он обещал семью. — Ольга села на край дивана, потому что ноги вдруг стали ватными. — Семья — это когда не прячут ребёнка. Восемь лет, Галина Ивановна. Восемь. И вы знали.
Свекровь отмахнулась, как от мухи.
— А что мне было делать? Сдать родного сына с потрохами? Ты бы его закатала. Ты же… — она запнулась, выбирая обиднее. — Ты же холодная. У тебя всё по расписанию: работа, спортзал, список покупок в телефоне. Ты бы ему жизнь превратила в отчёт.
— Зато у вас всё по-человечески, да? — Ольга кивнула на телефон. — Предупреждения, шифры, «она едет», «не отвечай», «перекинь ребёнка к бабушке». Это вы называете заботой?
Галина Ивановна вдруг села обратно, будто её выдернули из розетки.
— Ты не понимаешь. — голос стал почти жалобным. — Он… он хороший. Он просто… запутался.
— Он не запутался, — спокойно сказала Ольга. — Он устроился удобно. Запутались вы, когда начали это обслуживать.
Свекровь фыркнула:
— Я мать. Я всегда на стороне сына.
— Вы на стороне его лжи, — отрезала Ольга. — И на стороне другой женщины. Это же вы ей пишете: «Оля приезжает в субботу, аккуратнее». Это вы ей: «Не нервируй Игоря, у него жена дома». Это вы ей: «Димку сегодня лучше не выводи во двор». Как будто я участковый, а вы прячете контрабанду.
— Не смей так говорить! — свекровь вскочила. — Ты сейчас специально унижаешь!
Ольга подняла свекровин телефон.
— Я не унижаю. Я читаю. Тут всё написано. И знаете, что самое мерзкое? — Ольга почувствовала, что голос начинает срываться, но удержала. — Вы не просто знали. Вы этим гордились. Как будто вы не прикрывали измену, а вели спецоперацию.
— Ты лезла в мой телефон! — пискнула свекровь. — Это личное!
— Личное? — Ольга усмехнулась. — Личное — это ваш крем для рук. А это — моя жизнь. И вы её втихаря перепрошили.
Свекровь подошла ближе, почти вплотную.
— А чего ты хотела? — сказала она тихо и злорадно. — Чтобы он сидел у тебя под каблуком? Чтобы жил по твоим правилам? Он мужчина. Ему нужна женщина… не такая, как ты.
Ольга медленно подняла глаза.
— «Не такая» — это какая?
Свекровь выдохнула и, кажется, сама удивилась, что сказала вслух:
— Та, которая не командует. Та, которая не строит из дома офис. Та, которая… умеет быть мягче. Лена — мягкая. С ней спокойно.
Ольга отшатнулась, как будто получила пощёчину не рукой, а фразой.
— То есть вы меня тут сейчас оцениваете как товар на рынке? — она засмеялась, но смех вышел сухим. — «Эта жёсткая, эта мягкая»… А Игорь, значит, просто выбирал… как кресло?
— Не перекручивай! — свекровь взвизгнула. — Ты всегда всё перекручиваешь! Всегда из любого разговора делала трагедию!
— А вы всегда делали вид, что ничего не происходит, — ответила Ольга. — Вы же мастер «давайте не будем». Давайте не будем замечать, давайте не будем говорить, давайте не будем…
Звонок в дверь прозвучал коротко, неуверенно. Как будто человек на площадке сам сомневался: имеет ли право входить в этот спектакль.
Обе замерли.
Звонок повторился — настойчивее.
Свекровь вздрогнула и пошла открывать. Ольга слышала, как щёлкнул замок, как Галина Ивановна заговорила быстро, полушёпотом — так она говорила только в двух случаях: когда делилась чужими секретами и когда спасала свои.
Потом шаги.
Игорь вошёл в комнату бледный. Куртка расстёгнута, рубашка криво заправлена, волосы торчат — видно, летел, не выбирая маршрут. Он остановился, переводя взгляд с жены на мать и обратно, как ученик у доски, который надеется, что его сейчас отпустят.
— Оля… — сказал он осторожно.
Ольга протянула ему телефон Галины Ивановны.
— Читай. Всё.
— Оля, это… — он попытался взять паузу. — Это же мамин телефон…
— Читай, — повторила Ольга. — Я уже прочла. Теперь твоя очередь.
Галина Ивановна заговорила сразу, напором, как трамвай:
— Сынок, она залезла! Без спроса! Это мой личный телефон! Она устроила скандал на ровном месте! Ты же знаешь, какая она…
Игорь поднял руку — без крика, просто жестом. Мать замолчала, будто её нажали на «пауза».
Он начал листать переписку. Палец двигался быстро. Лицо становилось всё более серым, как будто с него снимали слои привычной уверенности.
Ольга смотрела на него и вдруг подумала: «Странно. Одиннадцать лет — и вот он, настоящий. Не тот, что приносил кофе и улыбался. А тот, что боится правды».
— Я могу объяснить, — тихо сказал Игорь.
— Не надо, — Ольга сказала это очень спокойно, и от этого слова повисли тяжёлым грузом. — Не надо ничего «объяснять». Я всё вижу. Восемь лет, Игорь. Ребёнку восемь. А мне ты рассказывал про «не время».
— Оля, ну это… это не так, как ты думаешь.
— А как? — Ольга наклонилась вперёд. — Расскажи. Только без «сложно». Без «я запутался». Без «так получилось». Как?
Игорь сглотнул.
— Я… я не хотел тебя потерять.
— И поэтому ты жил на две семьи? — Ольга усмехнулась. — Шикарная логика. «Не хотел потерять» — значит, скрывал, врал, ездил по выходным «к маме», а твоя мама писала Лене: «Оля приезжает, будь аккуратнее». Ты это вообще слышишь, Игорь? «Будь аккуратнее». Как будто я — не жена, а проверка по месту жительства.
Галина Ивановна встала между ними, как щит.
— Не кричи на него! — выкрикнула она. — Сама виновата!
— Я? — Ольга повернулась к свекрови. — Чем? Тем, что верила? Тем, что работала? Тем, что думала, что семья — это когда вдвоём?
— Тем, что всегда была недовольна! — свекровь говорила так, как будто давно собирала этот список. — У тебя всё не так! То он мало зарабатывает, то он поздно приходит, то он не туда поставил кастрюлю! Жить с тобой невозможно!
— Мама, уйди, — устало сказал Игорь. В голосе было не злость — изнеможение. — Пожалуйста.
— Никуда я не уйду! — взорвалась Галина Ивановна. — Это мой дом! Я здесь хозяйка!
— Вот именно, — тихо сказала Ольга. — Вы тут хозяйка. Поэтому вы и решали, кто кому что должен. Кто кому что может. Кто кому что должен скрывать.
Игорь сделал шаг к Ольге, попытался взять её за руку.
— Оля, подожди. Давай поговорим нормально. Я… я правда люблю тебя.
Ольга выдернула руку так резко, что сама удивилась своей силе.
— Не трогай меня.
— Оля, пожалуйста…
— Любишь? — Ольга смотрела ему в глаза, и ей вдруг стало смешно: вот этот человек, который привык говорить «люблю» как универсальную заплатку. — У тебя с другой женщиной ребёнок. Восемь лет. А ты меня любишь. Это как? Это такая новая семейная арифметика?
Игорь открыл рот, закрыл. Вымученно сказал:
— Это… трудно.
— Нет, Игорь, — Ольга поднялась. — Это не трудно. Это просто. Ты врал. Ты выбирал удобство. И ты делал из меня человека, который ничего не решает и ничего не знает.
Она взяла свою сумку с дивана. Та самая сумка, в которой всегда лежали ключи, карточка, зарядка и маленькая аптечка на все случаи жизни — потому что Ольга была из тех, кто привык рассчитывать на себя. Сейчас эта сумка показалась ей странно тяжёлой, как будто внутри лежало всё, что она не сказала за одиннадцать лет.
— Куда ты? — Игорь шагнул следом. — Оля, ну подожди! Мы всё обсудим!
— Мы уже обсудили, — отрезала Ольга. — Просто вы не привыкли, что обсуждение идёт без вашей мамы-режиссёра.
Галина Ивановна взвилась:
— Ах ты… Да ты… Ты сейчас разрушишь семью!
Ольга остановилась в прихожей и повернулась.
— Семью разрушили вы, — сказала она спокойно. — Я только сняла занавеску.
Игорь стоял растерянный, как человек, который вдруг понял: его привычная система «пожить и как-нибудь потом» больше не работает.
— Оля, — голос у него дрожал. — Что ты будешь делать?
Ольга накинула пальто, застегнула молнию. Движения были механические, как на автопилоте.
— Я пойду к юристу, — сказала она. — И да, можешь начинать рассказывать всем, что я «истеричка». Это ваш семейный жанр.
— Оля, не надо так…
— Надо, — Ольга открыла дверь. — И знаешь, что самое смешное? Я же не про ребёнка сейчас думаю. Не про Лену. Не про твою мать. Я думаю о том, сколько раз вы меня делали дурой — и как я сама соглашалась.
Она вышла на площадку и захлопнула дверь так, что где-то внизу гавкнула собака, а на лестничной клетке дрогнула лампочка.
Ольга спустилась на этаж ниже, остановилась у окна. Внизу во дворе стояли машины, на лавочке две бабки обсуждали чью-то «понаехавшую» внучку, кто-то тащил пакеты из магазина. Обычная жизнь. И в этой обычности было что-то особенно обидное: у всех вокруг жизнь идёт, а у тебя только что выдернули ковёр из-под ног, и ты ещё стоишь, держась за воздух.
Телефон в сумке завибрировал. СМС от Игоря: «Вернись. Пожалуйста. Давай поговорим без мамы».
Ольга усмехнулась. «Без мамы». То есть он даже сейчас договаривается с ней, как с администратором, а не как с человеком, которого предал.
Она не ответила. Вышла из подъезда. На улице было серо, мокро, по-осеннему. Ольга пошла к остановке и вдруг поймала себя на мысли: «Самое страшное — не то, что он жил на две жизни. Самое страшное — что он делал вид, будто это нормально. И его мать делала вид, что это правильно».
На остановке она достала телефон и открыла контакты. Нашла номер юриста, которого ей когда-то советовала коллега: «Хороший, не сюсюкает, по делу». Ольга нажала вызов.
— Добрый день, — сказала она в трубку, когда ответили. — Мне нужен развод. И раздел имущества. И ещё… — она сделала паузу. — Мне нужно, чтобы мне объяснили, как жить дальше, когда тебя одиннадцать лет держали в темноте.
— Понимаю, — ответили на том конце спокойно. — Записываю вас на завтра. Принесите документы и всё, что есть по совместным покупкам. И… если есть переписка — тоже.
Ольга отключилась и почувствовала странное облегчение: как будто ей наконец дали инструкцию к миру, где враньё называется враньём.
Телефон снова завибрировал — на этот раз сообщение от Галины Ивановны. Короткое, без приветствий: «Если ты пойдёшь в суд, ты пожалеешь».
Ольга посмотрела на экран и неожиданно рассмеялась. Вот она, кульминация — свекровь всё ещё думает, что управляет. Что может напугать. Что может удержать.
Она убрала телефон в карман и пошла дальше, по мокрому асфальту, не оглядываясь.
И только в голове у неё крутилась одна мысль — простая и злость в ней была чистая, без истерик:
«Они так долго репетировали свою ложь, что перестали отличать её от правды. А я теперь буду учиться заново. Без их подсказок. Без их театра».
И это было не про месть. Это было про то, что она наконец-то перестала играть роль, которую ей выдали без согласия.