Григорий Иоффе
Одиннадцать лет работы в «скороходовской журналистике» стали для меня настоящей школой профессионального выживания в условиях жестокой романовской цензуры. И все-таки жили мы весело! Вот лишь несколько страниц о нашей газете из книги «Дети Эзопа, или Легенда о самостийной каменюке».
Годами работая на «Скороходе», мы часто слышали фразу: «И не надоело тебе писать про сапоги?» Мы только улыбались в ответ. Кто читал нашу газету регулярно, тот не задавал подобных вопросов, потому что газету мы делали прежде всего о нем и для него, для читателя, и я уже говорил об этом, и только потом — про сапоги. В этом, наверное, и было коренное отличие «Скороходовского рабочего» от многотирастов — так презрительно и свысока мы, снобы от многотиражной журналистики, называли между собой коллег из всех остальных производственных и студенческих газет. Своего читателя мы видели не только среди обувщиков и членов их семей, но и в любом человеке, кому наша газета может попасть в руки.
Поэтому ее знали и в Питере, и далеко за его пределами. Поэтому в гости к нам, на «редакционные вторники» с чаем и коньяком, известные и интересные нам люди (ну, теперь бы сказали — великие!) приходили почти что запросто и без апломба, и лишь более развитое в них чувство собственного достоинства могло создавать между нами некоторую дистанцию.
Впрочем, эта дистанция как правило сокращалась до минимума после первой и после двух-трех наших вопросов, из которых гость мог сделать вывод, что и для него этот разговор может быть небезынтересен.
Фото Игоря Фромченко
Андрей Миронов, сопровождаемый Рудольфом Фурмановым, проник в редакцию через окно редакторского кабинета, выходившее в фабричный двор. (В коридоре, в который открывалась наша дверь, шел ремонт, и это окно стало нашим запасным выходом.) Андрей был в восторге и заявил, что осуществилась его мечта — никто не знает, как надоели ему двери! Тем не менее, от окна мы повели его прямиком к двери — двери в машинописку, на дерматине который оставляли автографы наши гости. Все это сразу сняло напряжение, разговор начался на ходу, минуя те первые минуты неловкости, когда подбираются первые слова и устанавливаются зримые и незримые контакты.
Андрей продолжал шутить, отвечал на любые вопросы, но все это, конечно, не без легкого пижонства, которое было в нем неистребимо. Перед ним лежала пачка «Мальборо», высший класс по тем временам, но своих он никому, даже дамам, не предлагал. Но и наши были гордые, и тоже выложили, каждый перед собой, свои: кто — «Беломор», кто — ядовитый «Лигерос», а то и «Нищего в горах» (как назывался «Памир» из-за изображенного на пачке силуэта человека с палкой), кто «Родопи» или «Ту». А у Раисы Ивановны, нашего редактора, в закромах на такой случай всегда была припасена пачечка изящных тонких дамских сигареток…
Михаил Левитин, еще совсем молодой, наш ровесник, появился у нас, если не ошибаюсь, как постановщик в Театре комедии спектакля по Жванецкому. Мила Суздальская, театральный человек, провела всю нашу компанию на прогон, по каким-то специальным билетам, мы сидели на балконе, смеялись, ахали и дивились, что такое может быть разрешено. Хотя в целом впечатление было неоднозначное. Монологи и диалоги Жванецкого, ставшие известными благодаря Райкину, затем — Карцеву с Ильченко, да и сам М.М. немало выступал, — эти тексты, столь органичные на эстраде, в рамки театральной сцены и полноценного драматического действия втискивались с некоторым напряжением. Подобные издержки, впрочем, были ничто в сравнении с тем, что спектакль обещал стать событием общественного звучания, да еще и в дважды романовском Ленинграде, где идеологический пресс, бдительность и бюрократическое усердие были на недосягаемом уровне.
Бдительность и на этот раз не подвела зрителей, сидевших в первом ряду партера. Спектакль зарубили. Тем не менее Левитин, сидя за нашим красным столом, радовал своей жизнестойкостью, свежими театральными идеями, рассказывал, каким он видит свой театр, которого, он этого не скрывал, при нынешней власти ему не видать…
Почти невероятным казалось в то время и появление в прессе интервью с Михаилом Жванецким. Но не для «Скороходовского рабочего». Время от времени Жванецкий, живя в Ленинграде, выступал в ДК Капранова, придворном дворце нашего объединения, чаще в малом зале, где собиралась недобитая интеллигенция, продолжавшая мечтать о новой оттепели.
Однажды, когда ожидалось выступление М.М. в большом зале, причем, как потом выяснилось, это был сборный концерт для пэтэушников, мы с Володей Бейдером отправились брать у него интервью. И сразу, еще до появления М.М., поняли, что там, где Жванецкий (и даже если его еще нет), там смешно. Не буду здесь описывать в деталях ту курьезную ситуацию, в которую мы попали, поскольку я это сделал еще тогда, по горячим следам, написав рассказ «Как я был Жванецким». Этот рассказ пролежал в столе свои тридцать лет, после чего у него нашелся издатель — главный редактор одесского журнала «Фонтан» Валерий Хаит («Фонтан», № 103, июнь, 2006).
Наше интервью с М.М. тем не менее состоялось, но материал в газете появился лишь за Вовиной подписью, поскольку соавторства на этот раз не получилось. Это, если судить по сохранившимся у меня номерам газеты, была наша третья попытка писать дуэтом.
Еще в конце 74-го мы написали фельетон «Девичья обувь для пожилых» — о том, что так называемая девичья скороходовская обувь покупается только бабушками, поскольку внучки носить такое старьё отказываются. Фельетон был сконструирован по классической системе нашего мэтра Аркадия Матвеевича Спички с зачином из писателя Тургенева с его «Отцами и детьми» и с плавным переходом на бабушек и внучек. Через пару лет, вдрызг переругавшись, мы все-таки дописали интервью с побывавшим у нас в редакции Сергеем Юрским («Быть всем — трудно?», 17 февраля 1977 г.). А на Жванецком сломались: слишком сильно каждый тянул на себя его пестрое одеяло и, как говорится, никто не хотел уступать. Я умыл руки, и Вовина концепция победила.
Соавторы. Вова слева. Фото Игоря Фромченко
Сейчас пытаюсь вспомнить, были ли другие попытки писать коллективно… Наверняка были, но уж слишком ревниво оберегал каждый из нас свою индивидуальность. Однажды, например, в ту же Капрашку пошли брать интервью у Анны Герман Люба Выгодская с Игорем Сидоровым. Закончилось тем, что текст был Любин, а фото — Игоря, поскольку и тут «соавторы» не сошлись концептуально.
Кстати сказать, и у этой публикации была своя предыстория: ничего бы не случилось, если бы не Любино обаяние. Из толпы журналистов, осадивших певицу после концерта, она выбрала именно Любу, а другим отказала, сославшись на усталость и отсутствие времени — ей предстояло еще ночное выступление в польском консульстве.
Анна Герман подарила Любе свою фотографию, на обороте которой написала свой польский адрес, и пригласила ее в гости. Игорь тут же попросил это фото на денек-другой, чтобы переснять на память. Больше эту фотографию Люба не видела. О том же, ездил ли Игорь Сидоров к Анне Герман в гости, история умалчивает…
Как я был Жванецким | Григорий И. | Дзен