— Мам, ну ты опять начинаешь? Ну сколько можно, а? Мы к тебе с делом, с серьезным разговором, а ты опять свои обиды старые перебираешь, как крупу в банке. Ну забыли! Ну закрутились! Сама знаешь, какой сейчас ритм жизни. Не Советский Союз, чай, по расписанию не живем!
Виталик раздраженно бросил вилку на тарелку. Звон металла о фаянс в тихой кухне прозвучал как выстрел. Галина Андреевна вздрогнула, но со своего места у мойки не сдвинулась. Она стояла спиной к сыну и невестке, глядя, как стекает по запотевшему стеклу тяжелая осенняя капля дождя. Там, за окном, было серо и промозгло, так же, как у нее на душе последние три недели.
— Виталь, не кипятись, — лениво протянула Жанна, его жена. Она сидела за столом, небрежно перелистывая ленту в телефоне, даже не глядя на свекровь. — Галина Андреевна просто хочет внимания. Это нормально для ее возраста. Галина Андреевна, ну мы же извинились. Ну, с прошедшим вас. Лучше поздно, чем никогда, верно?
— Три недели, — тихо сказала Галина, не оборачиваясь. Голос ее предательски дрогнул. — Три недели прошло, Виталик. Двадцать пятого октября мне исполнилось шестьдесят. Юбилей. Я накрыла стол. Я купила твой любимый «Киевский». Я телефон из рук не выпускала, думала, может, связь плохая, может, заняты… А вы позвонили только сегодня. И то, только потому, что вам что-то понадобилось.
— Ой, ну началось! — Виталик резко отодвинул стул, ножки противно скрипнули по линолеуму. — Мам, ты эгоистка, ты знаешь? Мы работаем как проклятые! У нас ипотека, у нас кредиты, у нас двое детей — твоих, между прочим, внуков! А ты сидишь тут в своей трешке, как королева, и считаешь, кто тебе сколько раз позвонил.
Галина наконец повернулась. В ее глазах, обычно мягких и лучистых, сейчас стояла сухая, колкая боль. Она посмотрела на сына — красивого, рослого, в дорогом джемпере, но с каким-то чужим, жестким выражением лица. Когда он успел стать таким? Когда этот мальчик, который плакал над сломанной веточкой сирени, превратился в мужчину, способного не вспомнить о матери в ее шестидесятилетие?
— Я не считаю звонки, сынок, — она вытерла руки о полотенце, стараясь делать это медленно, чтобы унять дрожь. — Я просто ждала.
— Ну дождалась же! — всплеснула руками Жанна, откладывая телефон. Ее ухоженные ногти хищно стукнули по столешнице. — Давайте к делу, Галина Андреевна. У нас времени в обрез. Мы не чай пить приехали и не сопли жевать по поводу пропущенных дат. Тема серьезная. Дача.
При слове «дача» у Галины внутри все сжалось в ледяной комок. Дача в Снегирях была не просто домом. Это была жизнь. Это были последние десять лет счастья с ее покойным мужем, отцом Виталика. Это были ее пионы, которые она выписывала из голландских каталогов. Это была веранда, где они пили чай с малиной. Это было единственное место на земле, где она чувствовала себя не пенсионеркой, доживающей век, а хозяйкой своего маленького рая.
— А что с дачей? — спросила она настороженно.
— Продавать надо, мам, — рубящим жестом сказал Виталик. — Мы покупателя нашли. Хорошие деньги дают, срочный выкуп. Клиент горячий, с наличкой, готов хоть завтра на сделку.
— Как — продавать? — Галина оперлась о столешницу, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Виташа, ты что? Это же папина память… Я же там все лето живу. Я только в прошлом году теплицу новую поставила…
— Память, память… — поморщился сын. — Мам, давай без лирики. Теплица твоя никому не нужна. Земля там дорогая, место элитное. Нам деньги нужны. Срочно. Очень срочно.
— Зачем? — Галина посмотрела на невестку. Жанна отвела взгляд и принялась разглядывать свой маникюр.
— Затем, что нам расширяться надо! — выпалил Виталик, но как-то слишком быстро, словно заученную фразу. — Тесно нам в двушке с пацанами. Валерка растет, ему комната нужна отдельная. Мы вариант нашли шикарный, четыре комнаты, центр, но залог нужно внести до понедельника. Иначе уйдет квартира.
— Но ведь дача на меня оформлена, — тихо напомнила Галина.
— Ну так в чем проблема? — Жанна вскинула брови. — Поедем завтра к нотариусу, доверенность оформим. Или вы хотите, чтобы ваши внуки всю жизнь друг у друга на головах сидели?
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник — старый «Саратов», который давно пора было менять, но Галина все экономила.
— То есть, — медленно проговорила она, пытаясь осознать услышанное. — Вы не вспомнили обо мне в юбилей. Вы не приехали просто так, узнать, как у меня здоровье, не нужно ли мне лекарств. Вы приехали, чтобы отобрать у меня единственное, что меня держит на плаву?
— Не отобрать, а капитализировать актив! — рявкнул Виталик. — Мам, ты мыслишь как совок! «Мое, не отдам». Это же балласт! Ты туда ездишь, здоровье гробишь на этих грядках, а толку? Давление скачет, спина болит. Мы о тебе же заботимся! Продадим, купим квартиру, тебе там комнату выделим… ну, гостевую. Будешь приезжать, с внуками сидеть.
— Гостевую… — эхом отозвалась Галина.
Она вдруг ясно увидела эту картинку. Она, лишняя, в чужой квартире, на птичьих правах, «сидит с внуками», пока Жанна ходит по салонам, а Виталик строит из себя бизнесмена. А ее дом, ее веранда, ее кусты жасмина, посаженные руками покойного мужа, пойдут под снос, чтобы какой-то нувориш построил там очередной безликий коттедж за трехметровым забором.
— Нет, — твердо сказала она.
— Что «нет»? — не поняла Жанна.
— Нет. Я не буду продавать дачу. И доверенность я вам не дам.
Виталик побагровел. Шея его налилась кровью, вена на виске вздулась, как у отца, когда тот злился. Но отец злился на несправедливость, а сын злился на то, что у него отнимают игрушку.
— Ты в своем уме, мать?! — он шагнул к ней, нависая всей своей массой. — Ты хоть понимаешь, о каких суммах речь? Ты понимаешь, что мы уже задаток за квартиру дали?! Мы на эти деньги рассчитывали!
— А меня вы спросили? — Галина выпрямилась. Страх вдруг ушел, уступив место холодной, звенящей ясности. — Вы спросили, хочу ли я этого? Вы хоть раз за последние годы спросили, чего я хочу?
— Да кому интересно, чего ты хочешь?! — сорвалась на визг Жанна. — Старая эгоистка! Сидишь на своих сотках, как собака на сене! Мы молодые, нам жить надо сейчас! А ты уже свое отжила, тебе о душе думать надо, а не о теплицах!
Слова ударили пощечиной. Галина пошатнулась, схватившись за край раковины. «Отжила». Вот, значит, как.
— Вон, — прошептала она.
— Что? — опешил Виталик.
— Вон пошли! Оба! — голос ее окреп, налился сталью, которой она сама в себе никогда не знала. — Чтобы духу вашего здесь не было. Забыли про мать? Вот и забудьте дальше. Квартиру они присмотрели… За мой счет? За счет памяти отца? Не выйдет.
— Ты пожалеешь, — прошипел Виталик, хватая со стула свою куртку. — Ты очень пожалеешь, мама. Когда сляжешь с инсультом, стакана воды никто не подаст.
— Уж лучше от жажды умереть, чем из ваших рук яд пить, — отрезала Галина. — Уходите. И ключи от этой квартиры на стол положите.
Это был удар ниже пояса. Ключи у Виталика были всегда, он привык приходить, когда вздумается, брать продукты из холодильника, привозить детей без предупреждения. Он замер, глядя на мать с ненавистью.
— Да подавись ты своими ключами! — он швырнул связку на стол. Брелок с Эйфелевой башней жалобно звякнул, ударившись о сахарницу. — Пошли, Жанна. Тут не с кем разговаривать. Маразм крепчал.
Жанна, поджав губы, встала, демонстративно поправила юбку и, проходя мимо Галины, бросила:
— Спасибо, «мама». Удружили. Внукам так и скажем — бабушка выбрала грядки, а не их будущее.
Хлопнула входная дверь. Потом еще раз — тамбурная. Наступила тишина.
Галина Андреевна стояла посреди кухни, слушая, как бешено колотится сердце. Раз, два, три… Сбой. Раз, два… В висках стучало. Она медленно опустилась на табурет. Ноги были ватными, руки тряслись так, что она не могла сцепить пальцы в замок.
Она выгнала сына. Собственного сына. Родную кровь.
Взгляд упал на связку ключей на столе. Рядом с ними лежал надкушенный кусок хлеба, который Виталик так и не доел. Остывающий чай в чашках. Все выглядело так обыденно, словно ничего страшного не произошло, но мир вокруг рухнул.
Слезы, которых она не позволяла себе при них, хлынули потоком. Горькие, жгучие слезы обиды и одиночества. Она плакала, закрыв лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону, оплакивая не только этот день, но и ту иллюзию семьи, в которой жила последние годы. Она оправдывала их равнодушие занятостью, их грубость — усталостью. Но сегодня маски были сорваны. Им нужны были только ее метры и сотки.
Через час, когда слезы высохли, оставив после себя лишь тупую головную боль, Галина встала, чтобы убрать со стола. Она действовала на автомате: вылить чай, собрать крошки, протереть клеенку. Порядок всегда успокаивал ее.
Она подняла со стула, на котором сидел Виталик, забытую им папку. Обычная синяя пластиковая папка на кнопке. Видимо, привезли документы на дачу, чтобы сразу сунуть ей на подпись, да в пылу скандала забыли.
Галина хотела сначала швырнуть папку в коридор, но какое-то странное чувство остановило ее. Интуиция? Или материнская привычка проверять, не забыл ли сын шапку? Она села обратно на стул и открыла папку.
Там действительно лежали распечатки кадастровых карт ее участка в Снегирях. Какой-то предварительный договор купли-продажи с пустой графой для ее подписи. Она брезгливо перевернула эти листы.
Под ними лежал другой документ. Не договор.
Это был медицинский бланк. С логотипом какой-то частной клиники и множеством печатей.
Галина прищурилась — она забыла надеть очки, буквы расплывались. Она потянулась к подоконнику за очками, надела их и снова всмотрелась в текст.
Дата: 23 октября. За два дня до ее юбилея.
Пациент: Волков Валерий Витальевич.
Дата рождения: 2015 г.
Ее внук. Валерка. Десять лет.
Глаза скользнули вниз, к строке «Заключение МРТ». Медицинские термины были сложными, пугающими своей латынью, но одно слово Галина знала слишком хорошо. Оно ударило ее прямо в сердце, сильнее, чем любое предательство.
«Злокачественное новообразование… Неоперабельная глиобластома… Требуется срочная протонная терапия… Рекомендован центр в Израиле… Счет на оплату…»
Сумма в счете была огромной. Нереальной. Восьмизначной.
Галина перевернула страницу дрожащими пальцами. Там лежала копия отказа в квоте от Минздрава. И еще один лист — отказ банка в выдаче крупного кредита Виталию из-за плохой кредитной истории.
Она выронила папку. Листы разлетелись по полу белыми веерами.
Так вот почему они молчали три недели. Вот почему они забыли про юбилей.
Они не квартиру хотели купить. Они спасали Валерку.
Они пришли продать дачу, потому что это было единственное, что у них оставалось. И они не сказали ей. Почему? Берегли? Боялись, что ее больное сердце не выдержит правды? Или Виталик, в своей гордыне, просто не мог признаться матери, что он бессилен, что он банкрот, и что жизнь его сына зависит от «бабкиных грядок»?
В ушах зазвенело. Ее жесткое «Нет», сказанное полчаса назад, теперь звучало как приговор. Она не сына выгнала. Она, возможно, только что подписала смертный приговор собственному внуку.
Галина схватила телефон. Пальцы не слушались, попадая мимо иконок. Нужно звонить. Срочно. Вернуть. Отдать все — дачу, квартиру, почку, душу.
Она нажала на контакт «Сынок».
Длинные гудки. Один, второй, третий…
«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».
Она набрала Жанну. Сброс. Короткие, злые гудки. Они заблокировали ее.
Галина вскочила, метнулась в прихожую, накидывая пальто прямо на халат. Она должна их догнать. Они не могли уехать далеко.
В этот момент на полу, среди рассыпанных бумаг из папки, она заметила еще один листок, маленький, сложенный вчетверо. Похоже на записку, написанную наспех.
Она подняла его. Почерк Виталика. Кривой, дерганый. Не для нее писано — это был черновик или памятка для себя.
Галина развернула листок и прочитала.
Земля ушла из-под ног второй раз за вечер. Но теперь это был не страх. Это был ужас, от которого волосы шевелятся на голове.
Текст гласил:
«Жанна, если бабка не подпишет, действуем по плану Б. Препарат у меня. Врач сказал, будет выглядеть как естественная остановка сердца во сне. Никто в 60 лет вскрытие делать не будет. Валерку ждать нельзя. Прости меня, Господи».
Галина медленно сползла по стене на пол, сжимая в руке страшную бумажку. В тишине квартиры раздался звонок в дверь. Короткий, требовательный.
Они вернулись.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...