Ольга всегда входила в здание без предупреждения. Ей нравилось это ощущение внезапности — как будто она проверяла реальность, а не мужа. Лифт на двадцать третий этаж поднимался медленно, зеркальные стены отражали её усталое, но всё ещё красивое лицо. Тридцать восемь лет, лёгкие морщинки у глаз, которые она уже не пыталась замазывать тональным кремом. Сегодня на ней был тёмно-вишнёвый костюм с юбкой-карандаш, тот самый, который Антон когда-то называл «убийцей всех мужчин в радиусе километра». Теперь он просто называл его «офисным».
Двери лифта разъехались. Коридор пах дорогим кофе и новой кожей кресел. Приёмная Антона была пуста — странно, обычно там сидела Карина, двадцатишестилетняя девочка с ресницами, которые выглядели как два маленьких чёрных веера. Ольга прошла мимо пустого стола, тихо открыла дубовую дверь.
Сцена, которая открылась, была настолько классической, что сначала Ольга даже не поняла, насколько ей больно.
Антон сидел в своём огромном кресле спиной к окну. Рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Плечи расслаблены. А за его спиной стояла Карина — с закатанными рукавами белой блузки. Её ладони лежали на плечах мужа Ольги и медленно, почти нежно, разминали трапециевидные мышцы. Пальцы двигались уверенно, как будто она делала это уже не первый раз. Антон глаза закрыл. На лице было выражение человека, который наконец-то получил то, чего ему не хватало дома уже два года.
Ольга стояла в дверях и молчала. Тишина была оглушительной.
Первым очнулся Антон. Он открыл глаза, увидел жену и дёрнулся так, будто его током ударило.
— Оля… ты… что ты здесь…
Карина убрала руки мгновенно, как будто обожглась. Но сделала это слишком плавно, слишком профессионально. Ни капли паники. Только лёгкое удивление в огромных глазах.
— Добрый день, Ольга Сергеевна, — сказала она тихо и вежливо, как будто только что принесла кофе, а не массировала голые плечи чужого мужа. — Я как раз заканчивала… Антон Викторович весь день на ногах был, спина затекла.
Ольга смотрела на неё. Потом перевела взгляд на мужа.
— Весь день на ногах, — повторила она медленно, словно пробуя слова на вкус. — А массаж — это теперь входит в должностные обязанности секретаря?
Антон встал. Рубашка смялась, волосы растрепались. Он выглядел жалко и одновременно виновато — как школьник, которого застукали с сигаретой в туалете.
— Оля, это не то, что ты думаешь. У меня правда спина болит. Вчера на теннисе неудачно упал…
— На теннисе, — эхом отозвалась Ольга. — А Карина, значит, твой личный физиотерапевт?
Карина сделала шаг назад, к окну. Её движения были выверенными, как у кошки, которая знает, что сейчас её будут бить, но всё равно не собирается убегать.
— Я просто хотела помочь, — сказала она спокойно. — У меня мама остеопат, я с детства умею. Это не… ничего такого.
Ольга наконец вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Помочь, — повторила она. — Конечно. Помочь расслабиться. Помочь забыть, что дома жена, которая уже три года просит хотя бы раз в неделю просто посидеть вместе вечером без телефона. Помочь почувствовать себя снова молодым и желанным. Всё правильно.
Антон поднял руки, как будто сдаваясь.
— Оля, послушай. Между нами ничего не было. Никогда. Клянусь.
— А массаж? — спросила она почти ласково. — Это что, тоже «ничего»?
Он замолчал.
Карина вдруг заговорила — тихо, но твёрдо:
— Ольга Сергеевна, я понимаю, как это выглядит. Но я не сплю с вашим мужем. И не собираюсь. Мне эта работа нужна. Очень. У меня кредит на квартиру, мама болеет, я одна тяну. Если вы сейчас меня уволите — я пойму. Но не надо думать, что я… охотница.
Ольга посмотрела на неё внимательно. Впервые за эти три минуты.
Девушка не отводила взгляд. В её глазах не было ни наглости, ни стыда — только усталость и какая-то странная решимость.
— Ты красивая, — сказала Ольга неожиданно. — Молодая. У тебя всё впереди. А я… я уже десять лет смотрю, как мой муж постепенно превращается в чужого человека. И знаешь что самое обидное? Не то, что ты стоишь за его спиной и трогаешь его плечи. А то, что он позволяет тебе это делать. И закрывает глаза. Потому что дома я уже не умею так… помогать.
Антон открыл рот, но Ольга подняла ладонь.
— Молчи. Просто молчи.
Она подошла к столу, взяла его телефон, лежавший экраном вниз. Посмотрела на заставку — фотография их с дочкой на море, сделанная три года назад. Повернула телефон к нему.
— Это ещё кто-то помнит?
Антон опустил голову.
Ольга положила телефон обратно.
— Я пришла сказать, что уезжаю на две недели к маме в Псков. Маша остаётся со мной. Когда вернусь — мы поговорим. По-настоящему. Без массажей, без теннисов, без «это не то, что ты думаешь». Или мы разведёмся. Уже без разговоров.
Она повернулась к Карине.
— А ты… если ты действительно просто делаешь массаж — делай дальше. Но если хоть раз я увижу, что твои руки опустились ниже плеч — я не буду устраивать сцену. Я просто позвоню в налоговую и попрошу проверить, на какие доходы ты гасишь кредит. У меня есть знакомые. И они очень любят помогать.
Карина сглотнула. Но кивнула.
— Я поняла.
Ольга посмотрела на мужа последний раз.
— Ты всегда говорил, что я слишком правильная. Слишком скучная. Может, ты прав. Но я не собираюсь становиться интереснее за счёт чужого горя. И за счёт собственной дочери.
Она вышла из кабинета, не хлопнув дверью. Просто вышла.
В лифте она вдруг заплакала — тихо, без всхлипов. Слёзы текли по щекам, падали на вишнёвый пиджак. Она не вытирала их.
Когда лифт остановился на первом этаже, она глубоко вдохнула и вышла на улицу.
Телефон завибрировал. Антон.
Она не ответила.
Пусть побудет один. Пусть посидит в своём огромном кресле, где ещё пять минут назад ему массировали плечи чужие руки. Пусть почувствует, как пусто становится, когда рядом нет даже той, кого он давно перестал замечать.
Ольга пошла по улице. Холодный январский ветер бил в лицо. Она не застегнула пальто. Ей было всё равно.
Вечером того же дня она сидела на кухне у мамы в Пскове. Старая газовая плита гудела, пахло жареной картошкой и укропом. Маша спала в соседней комнате. Мама налила чаю в потрескавшуюся кружку с надписью «Лучшей дочери».
— Ты ему сказала? — спросила мама.
— Сказала.
— И что он?
— Молчал.
Мама вздохнула.
— Знаешь, Оленька… мужчины иногда забывают, что их тоже можно потерять. Не сразу. Не громко. А вот так — тихо, постепенно. Как будто воздух из комнаты выходит.
Ольга кивнула.
— Я не хочу его терять, мама. Но я больше не хочу быть мебелью в его жизни.
— Тогда и не будь, — просто сказала мама. — Пусть теперь он побегает за тобой. Посмотрим, сколько в нём осталось того мальчика, который когда-то за тобой с цветами под дождём бегал.
Ольга слабо улыбнулась.
— Тот мальчик давно умер где-то между ипотекой и квартальными отчётами.
— Может, и не умер, — мама погладила её по руке. — Может, просто спит. А ты сейчас его разбудишь. Только не криком. Тишина иногда громче всего.
Следующие две недели Антон звонил каждый день. Сначала короткие сообщения: «Прости», «Поговорим?», «Я всё понимаю». Потом длинные голосовые — по пять, по семь минут. Он говорил сбивчиво, иногда замолкал надолго. Рассказывал, как ему тяжело дышать в пустом доме. Как он пришёл с работы, а там тишина. Как он сел на диван и впервые за три года просто посидел без телефона. Как понял, что не помнит, когда в последний раз спрашивал у неё, как прошёл день.
Карина уволилась сама на четвёртый день. Написала короткое заявление и ушла, не заходя в кабинет директора. Ольга узнала об этом случайно — от общей знакомой.
На пятнадцатый день Антон приехал в Псков на машине. Без предупреждения. Стоял под окнами старой пятиэтажки с огромным букетом белых роз — Ольга терпеть не могла красные, считала их слишком кричащими.
Мама вышла на балкон, посмотрела вниз и сказала:
— По-моему, этот уже не спит.
Ольга подошла к окну. Антон стоял внизу, поднял голову и просто смотрел. Не кричал, не махал руками. Просто смотрел.
Она спустилась.
Они стояли друг напротив друга на заснеженной детской площадке. Между ними — метр и пятнадцать лет брака.
— Я уволил всех, кто знал про массаж, — сказал он тихо. — И психологу записал нас. На следующей неделе первый приём. Я… я не хочу быть тем, кем стал. Но я не знаю, как вернуться. Поможешь?
Ольга долго молчала.
Потом протянула руку и взяла одну розу из букета.
— Я не знаю, получится ли, — сказала она. — Но я попробую. При одном условии.
— Любом.
— Больше никаких массажисток. Никогда. Если спина болит — пойдёшь к врачу. Или я сама разомну. Но только я.
Антон кивнул. В глазах стояли слёзы.
— Только ты.
Они обнялись посреди детской площадки. Кто-то из соседских бабушек на лавочке цокнул языком: «Ну наконец-то».
Ольга уткнулась лицом в его пальто. Оно пахло снегом, холодом и немного чужими духами — но уже слабо, почти неуловимо.
Она не знала, надолго ли этого хватит. Не знала, простит ли она до конца. Но в тот момент ей вдруг стало ясно одно: тишина, которую она устроила, оказалась громче всех скандалов, которые она могла бы закатить в кабинете.
И, возможно, именно эта тишина их и спасла.