— Куда делась вырезка, Игорь? Я же вчера полтора килограмма купила. На отбивные. Свежайшая, парная. Я её даже в морозилку не убирала, на средней полке лежала, в синем пакете.
Лена стояла перед открытым холодильником, чувствуя, как от холодной белой нутрой тянет по ногам. Сквозняк лизал лодыжки, но закрыть дверцу она не могла. Она смотрела на пустую стеклянную полку, где сиротливо жалась банка с огурцами и початая пачка масла. Мяса не было.
Игорь, не отрываясь от телефона, лениво почесал живот сквозь растянутую домашнюю футболку. Он сидел за кухонным столом, доедая вчерашний суп, и даже головы не повернул.
— Мама заходила, — буркнул он, отправляя в рот ложку с лапшой. — Сказала, у неё давление, готовить сил нет. Попросила чего-нибудь существенного. Ну я и сказал — бери что хочешь.
Лена медленно закрыла холодильник. Дверца ничтожество, отрезая гудение компрессора. В кухне повисла тишина, нарушаемая только чавканьем мужа.
— Игорь, — голос Лены дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Твоя мама живет одна. Полтора килограмма мяса? Ей этого на месяц хватит. А нам с тобой чем ужинать неделю? Я с аванса это мясо брала, следующая выплата только через десять дней.
Муж с грохотом опустил ложку в тарелку. Брызги жирного бульона разлетелись по клеенке. Он поднял на жену тяжелый, мутный взгляд. Тот самый взгляд, от которого у неё внутри всё обычно сжималось в комок.
— Ты сейчас что, куски считаешь? — тихо, с расстановкой спросил он. — Для моей матери жалеешь? Она нас вырастила, она, может, последний год живет, а ты ей кусок свинины пожалела? Крохоборка.
— Я не крохоборка, Игорь! — Лена почувствовала, как к горлу подступает горячий ком обиды. — Но это происходит третий раз за неделю! Позавчера пропал сыр и банка кофе. В понедельник — два десятка яиц и палка сервелата, которую я на юбилей сестры берегла. У нас дома магазин самообслуживания открылся?
— Она старый человек! — рявкнул Игорь, ударив кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула. — У неё пенсии не хватает! Тебе жалко? Подавись своей колбасой!
Лена прислонилась спиной к прохладной стене. Руки дрожали. Дело было не в колбасе. И даже не в деньгах, хотя жили они впритык: Игоря полгода как «попросили» с должности начальника склада, и теперь он перебивался случайными заработками, таксуя по вечерам, но денег домой почти не приносил — всё уходило на бензин и «обслуживание машины». Тянула семью она. И готовила она. И сумки таскала она.
А свекровь, Тамара Павловна, женщина властная, шумная, с вечно поджатыми губами, повадилась ходить к ним как к себе в кладовку. У неё были свои ключи. Она приходила, когда Лены не было дома, и проводила «ревизию».
— Я заберу ключи, — твердо сказала Лена.
Игорь медленно встал. Он был крупный, грузный, и в маленькой кухне сразу стало тесно.
— Только попробуй, — прошипел он, нависая над ней. — Мать сюда ходила и будет ходить. Это и мой дом тоже. А если тебе что-то не нравится — ищи себе другого мужа, олигарха, который тебе мясо вагонами возить будет. А мою мать не трожь. У неё сердце.
Он демонстративно отвернулся к окну, давая понять: разговор окончен. Тиранство его было не в кулаках, а вот в этом вязком, липком давлении. Он всегда выставлял её виноватой. Всегда. Она работала на двух работах, чтобы закрыть его кредит на машину, а выходила — жадной эгоисткой, которая ненавидит бедную старушку.
Вечером следующего дня Лена вернулась с работы поздно. Ноябрьская слякоть пропитала сапоги, ноги гудели. Хотелось одного: горячего чая и тишины. Она зашла в квартиру и сразу поняла — свекровь здесь.
Запах. Тяжелый, сладковатый запах «Красной Москвы» и корвалола висел в прихожей.
Тамара Павловна сидела в гостиной, в кресле Лены, и смотрела телевизор на полной громкости. Игорь крутился рядом, подливая чай.
— А, явилась, — вместо приветствия бросила свекровь, не поворачивая головы. — Ленка, у тебя в ванной порошок закончился, я хотела постирать Игорешину куртку, а сыпать нечего. Ты совсем за хозяйством не следишь?
Лена поставила сумку на пол. Внутри что-то оборвалось. Тонкая струна, на которой держалось её терпение последние двадцать лет.
— Здравствуйте, Тамара Павловна. А почему вы стираете у нас? У вас же новая машинка, мы вам на юбилей подарили.
Свекровь наконец соизволила посмотреть на неё. Взгляд был странный. Колючий, надменный, но где-то в глубине зрачков плескалась какая-то тоска, которую Лена в тот момент принять не могла — ярость застилала глаза.
— У меня воду отключили, — соврала свекровь. Даже не покраснела. — И вообще, я к сыну пришла. Имею право. Кстати, я там из морозилки ягоду забрала, смородину. Игорек сказал, ты компот варить не собираешься, а у меня витаминов не хватает.
Смородина. Пять пакетов отборной черной смородины, которую Лена всё лето собирала на даче, перебирала каждую ягодку, мыла, сушила, замораживала, чтобы зимой печь пироги.
— Вы забрали всё? — тихо спросила Лена.
— Ну а чего ей лежать, место занимать? — фыркнула свекровь, поправляя шаль. — Ты всё равно вечно на работе, готовить тебе некогда. А я хоть вареников налеплю.
Лена перевела взгляд на мужа. Игорь старательно смотрел в телевизор, делая вид, что там показывают что-то невероятно важное.
— Значит так, — голос Лены звучал чужим, железным. — Отдавайте ключи.
— Что? — Свекровь поперхнулась чаем.
— Ключи от квартиры. Сейчас же. Я больше не намерена кормить два дома. Я работаю на износ, а вы тащите отсюда всё, что не прибито. Вырезка, сыр, икра, теперь ягоды... Хватит.
— Игорь! — визгливо крикнула Тамара Павловна. — Ты слышишь, что она несет? Она мать твою воровкой назвала!
Игорь вскочил. Лицо его пошло красными пятнами.
— Закрой рот! — заорал он на жену так, что задребезжали стекла в серванте. — Ты как с матерью разговариваешь? Подумаешь, ягоды взяла! Жрать меньше надо, тогда и хватать будет! Извинись! Немедленно извинись перед мамой!
— Не буду, — Лена стояла насмерть. — Пусть вернет ключи и уходит.
Тамара Павловна медленно поднялась. Она вдруг как-то сразу ссутулилась, стала меньше ростом. Положила связку ключей на край стола. Звякнул металл. Звук был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как выстрел.
— Не надо мне ваших подачек, — прошамкала она. — Пойдем, Игорек. Проводишь меня. Ноги что-то не держат.
— Я не просто провожу! — Игорь схватил куртку. — Я с тобой пойду! А эта... пусть тут сидит со своими ягодами, пока не подавится. Ноги моей здесь не будет, пока она на коленях к тебе не приползет прощения просить!
Он метнулся по комнате, сгребая в спортивную сумку какие-то вещи, зарядку, документы.
— Ухожу, слышишь? — орал он, уже в дверях. — Живи одна, раз такая богатая! Посмотрим, как ты завоешь через неделю без мужика в доме!
Дверь хлопнула так, что с вешалки упал зонт.
Лена осталась одна. В квартире всё еще пахло духами свекрови и скандалом. Она медленно сползла по стене на пол, прямо в прихожей, не разуваясь. Закрыла лицо руками. Ей казалось, что она должна плакать. Но слез не было.
Была тишина. Звенящая, пустая тишина. Никто не бубнил телевизором. Никто не требовал ужин. Никто не упрекал её в том, что она «не так» посмотрела или «не тем тоном» сказала. Впервые за сорок лет — ей было 58, замуж она выскочила в 18 — она слышала, как тикают часы на кухне.
Прошла неделя.
Игорь не звонил. Лена тоже. Гордость и обида, замешанные на внезапном ощущении свободы, держали её крепче цепей. Она приходила с работы, покупала себе йогурт и булочку (никто не требовал «нормальной еды» из трех блюд), включала любимый сериал и засыпала ровно в десять.
Никто не храпел под ухом. Никто не толкал её в бок. Продукты в холодильнике лежали на тех же местах, где она их оставила.
Но червячок грыз. Не из-за мужа — по нему она, к своему ужасу, почти не скучала. Из-за свекрови. Перед глазами стояло её лицо в тот вечер — странно серое, с этими тоскливыми глазами.
Звонок раздался в четверг вечером. Номер был незнакомый, городской.
— Елена Викторовна? — голос в трубке был казенным, уставшим. — Это из второй городской больницы беспокоят. Ваш муж, Смирнов Игорь Петрович, у нас. Нет-нет, с ним всё в порядке, он как сопровождающий. Его мать, Смирнова Тамара Павловна, поступила с обширным инфарктом. Состояние критическое. Игорь Петрович просил передать... он сам говорить не может, плачет... просил привезти документы. Паспорт, полис, там еще выписки старые. Они у неё в квартире, в серванте. Ключи он сейчас передать не может, он в реанимации у дверей сидит. У вас есть дубликат?
Лена замерла. Ключи. Те самые, что свекровь со звоном положила на стол.
— Да, — севшим голосом сказала она. — Я сейчас привезу.
Она не помнила, как оделась, как вызвала такси. Обида исчезла, вытесненная ледяным страхом смерти. Какой бы вредной ни была Тамара Павловна, смерти ей Лена не желала.
Такси притормозило у старой пятиэтажки. Подъезд пах сыростью и кошками. Лена поднялась на третий этаж, дрожащими руками вставила ключ в замок. Дверь поддалась тяжело, со скрипом.
В квартире было холодно. Окна, видимо, были открыты на проветривание. На столе в кухне стояла недопитая чашка чая с плесенью на поверхности — видимо, с того дня, как свекровь забрали. Значит, она лежала здесь несколько дней? А Игорь? Где был Игорь эту неделю? Жил здесь? Или врал, что живет у матери, а сам околачивался у друзей?
Лена прошла в комнату. Сервант. Вот они, документы, в папке с надписью «ЖКХ». Она схватила папку, собираясь бежать, но взгляд зацепился за странный порядок в квартире. Всё было слишком чисто. Не просто прибрано, а стерильно. Ни пылинки. Как будто квартиру готовили к продаже. Или к тому, что хозяйка сюда не вернется.
На холодильнике — старом, пузатом «Зиле» — висел магнит с петухом и листок бумаги, прижатый им. Лена подошла ближе. Почерк свекрови, крупный, скачущий: «Игореше. График приема лекарств».
Машинально, повинуясь какому-то странному инстинкту, Лена взялась за ручку холодильника. Ей вдруг захотелось пить. Может, там есть минералка?
Она дернула дверцу.
Внутри было пусто. Совершенно пусто. Мышь повесилась. Одинокая засохшая корочка лимона на блюдце.
Лена нахмурилась. А где же продукты? Где всё то, что Тамара Павловна сумками таскала из их дома последний месяц? Вырезка, сыр, дорогая рыба, масло, ягоды? Не могла же одна пожилая женщина всё это съесть за пару дней?
Взгляд упал на морозильную камеру. Отдельную, маленькую морозилку в нижней секции.
Лена присела на корточки и открыла нижнюю дверцу.
На неё пахнуло морозным паром. Морозилка была забита битком. Пакет к пакету, кирпичик к кирпичику. Всё было уложено с маниакальной аккуратностью, словно в тетрисе.
Лена протянула руку и достала первый сверток. Это была та самая вырезка. Но не куском. Мясо было перекручено в фарш, из него были налеплены аккуратные, ровные котлетки. Они лежали на подложке, замороженные до каменного состояния.
Сверху на пакете был приклеен кусок малярного скотча. На нем несмываемым маркером было выведено:
«Котлеты любимые Игоря. С чесночком, как он любит. Жарить не размораживая, 15 минут на медленном огне. На 4 ужина».
Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она выронила пакет. Он с глухим стуком упал на линолеум.
Дрожащими пальцами она вытащила следующий сверток. Это был сыр. Натертый на терке и расфасованный по маленьким порционным пакетикам.
Надпись: «Для макарон. Посыпать горячими. Игорь, не ешь просто так, будет запор!»
Следом пошел пластиковый контейнер. Внутри — блинчики. Те самые, с творогом, которые Игорь обожал, но Лена никогда не готовила, потому что возиться долго.
Надпись: «Блинчики с творогом. На завтрак. Разогреть в микроволновке 2 минуты. Ешь со сметаной».
Лена начала выгребать всё из морозилки, как безумная. Пакеты с ягодой — «На морс, когда простудишься». Нарезанная рыба — «На бутерброды к празднику». Пельмени ручной лепки — «На черный день, когда денег не будет».
В самом углу, засунутая глубоко, лежала палка того самого сервелата. На ней была записка, примотанная резинкой для денег: «На поминки. Порезать тонко».
Лена сидела на полу перед открытой морозилкой, окруженная замороженными пакетами. Холод шел по ногам, но ей было жарко. Горло сдавило так, что невозможно было вздохнуть.
Свекровь не ела это. Она не была жадной. Она знала. Она знала, что умирает. И знала, что её сын — сорокалетний беспомощный ребенок, который без матери и жены не сможет сварить себе даже пельмени. Она воровала продукты у Лены не для себя. Она готовила ему «сухпаек» на жизнь после своей смерти. Она понимала, что Лена может не выдержать и уйти — скандалы в доме не утихали последний год. И она, как старая птица, таскала в гнездо припасы, чтобы её птенец не умер с голоду, когда останется один.
В каждом пакете, в каждой кривой букве на скотче сквозила такая отчаянная, слепая, животная любовь матери к никчемному сыну, что Лене стало страшно.
Игорь говорил: «Мама болеет». Игорь говорил: «Ей нужно». А она, Лена, считала куски мяса.
Взгляд Лены упал на последний пакет. Прозрачный, маленький. В нем лежали две большие шоколадки с орехами. Те самые, дорогие, швейцарские, которые пропали месяц назад, и Лена тогда подумала, что сама их съела и забыла.
Надпись на этом пакете была другой. Маркер, видимо, начал писать хуже, буквы были бледными:
«Лене. К чаю. Она любит с орехами. Прости меня, дочка, что вырастила такого глупец. Береги его, если сможешь. А нет — так беги. Ты хорошая».
Лена зажала рот рукой, чтобы не закричать. В тишине пустой квартиры гудел старый холодильник, и этот звук казался похоронным маршем по всем её обидам, по её мелочности, и по этой странной, искалеченной жизни, которую они все прожили.
Она сидела на полу, прижимая к груди замороженные котлеты и шоколад, и понимала, что самое страшное испытание только начинается.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...