Павел Михайлович Третьяков обожал работы Крамского. Скупал едва ли не всё подряд. Но в 1883 году случилось небывалое: знаменитый коллекционер отказался покупать картину, которой рукоплескал весь Петербург.
Отказался наотрез.
Что же такого увидел Третьяков в глазах неизвестной красавицы, чего не хотел видеть у себя в галерее?
А увидел он то же, что и все прочие посетители 11-й выставки передвижников. Второго марта 1883 года в здании Императорской Академии наук толпились зрители, и перед новой работой Крамского они останавливались надолго, шептались и переглядывались.
Критик Павел Ковалевский не стал шептаться, а написал прямо:
«Разве это не одно из исчадий больших городов, которые выпускают на улицы женщин презренных под их нарядами, купленными ценою женского целомудрия?»
Владимир Стасов выразился короче и грубее. Он назвал картину «Кокотка в коляске». Художник Николай Мурашко добавил: «дорогая камелия».
Современники сразу поняли, кого изобразил Крамской. Вопрос был в другом: зачем?
Читатель, вероятно, спросит, а что же выдавало профессию этой дамы? Ведь на картине мы видим красивую молодую женщину, одетую богато и со вкусом.
Шляпа «Франциск» с перьями, пальто «Скобелев» с собольим мехом и атласными лентами. На руках тончайшие «шведские» перчатки, на запястье золотой браслет. Казалось бы, чем не аристократка?
А вот и нет.
В том-то и фокус, что аристократки так не одевались. Кодекс неписаных правил исключал строгое следование моде в высших кругах русского общества. Знатные дамы намеренно отставали от модных журналов на сезон, а то и на два. Последний крик парижской моды могли себе позволить только те, кого содержали богатые покровители.
Дамы полусвета, одним словом.
Да и место выдавало...
Невский проспект, павильоны Аничкова дворца, справа виднеется Александринский театр. Рядом, в Александринском сквере, как раз и собирались эти самые дамы. И ехала она одна, без спутника.
Для приличной женщины того времени появиться вот так, в открытой коляске, без мужа или родственника, означало объявить о своём статусе всему городу.
Третьяков всё это прекрасно понял. Он превыше всего ставил семейные ценности и вешать такую картину в галерее, куда приходят с жёнами и дочерьми, посчитал невозможным.
Картину купил некий господин Клюквист на гастролях выставки в Варшаве.
И тут начинаются странности.
С картиной Крамского связано множество легенд. Говорили, что «Неизвестная» приносит несчастья своим владельцам.
У одного жена сбежала с новым возлюбленным, и бедняга спился.
У другого случился пожар, сгорело всё имущество, а картина осталась невредимой.
Ещё кто-то разорился.
Последним частным владельцем был сахарозаводчик Павел Харитоненко.
После революции картину национализировали, и в 1925 году она поступила в Третьяковскую галерею. С тех пор, говорят, проклятие перестало действовать.
Но кто же она, эта женщина?
Признаюсь, я перерыл немало источников и не нашёл ни единого упоминания. Крамской молчал. Ни в письмах, ни в дневниках об этой модели нет ни слова. Будто скрывал государственную тайну.
Искусствоведы предлагают несколько версий
Начну с романтической.
Речь идёт о курской крестьянке Матрёне Саввишне, красавице, которую заметил и увёз в Петербург дворянин Бестужев. Имя этого Бестужева никто толком не знает, что, согласитесь, читатель, уже наводит на сомнения. Но Крамской якобы встретил её в столице и был поражён красотой.
Есть и семейная версия.
Некоторые находят сходство «Неизвестной» с дочерью художника Софьей. Годом ранее Крамской написал её портрет «Девушка с кошкой», и черты лица действительно похожи. Между отцом и дочерью была, по словам современников, «редкостная дружба, переходившая в обоюдное обожание».
Но стал бы любящий отец изображать собственное дитя в образе содержанки?
Но самая скандальная версия принадлежит искусствоведу Ирине Чижовой.
Она полагала, что на картине изображена княгиня Юрьевская, она же Екатерина Долгорукова. Четырнадцать лет она была фавориткой императора Александра II и родила ему четверых детей. После смерти законной императрицы царь-освободитель обвенчался с ней и планировал короновать. Но первого марта 1881 года бомба народовольцев оборвала эти планы.
Чижова утверждала, что видела в журнале того времени рисунок:
Александр II сидит в экипаже, а рядом княгиня Юрьевская в точно таком же наряде, как у Неизвестной.
Есть сведения, что император заказал портрет своей возлюбленной именно Крамскому. Но заказчик погиб, и художник якобы изменил черты лица, чтобы модель нельзя было узнать.
Версия красивая, однако, дорогой читатель, есть проблема. Картина написана через два года после гибели императора. Княгиню Юрьевскую выдворили из Зимнего дворца и фактически выслали из России. Александр III, новый император, терпеть её не мог, а Крамской был вхож при дворе, писал портреты царской семьи, давал уроки рисования царским детям.
Стал бы он рисковать всем этим ради портрета опальной женщины?
Была ещё версия о балерине Анне Кузнецовой, содержанке великого князя Константина Николаевича, но документальных подтверждений тоже нет.
В частной коллекции в Праге хранится этюд к картине, написанный Крамским примерно в то же время. На нём та же женщина в той же позе, но лицо грубее, и взгляд откровенно вызывающий.
Возможно, это просто натурщица, с которой художник отрабатывал композицию, а для окончательного варианта смягчил черты, добавил загадочности.
Скорее всего, «Неизвестная» - образ собирательный.
Черты натурщицы с пражского этюда смешались с чертами любимой дочери, а может, и княгиня Юрьевская добавила что-то своё.
Крамской сам называл эту работу «картиной», а не «портретом». Для него важна была не конкретная женщина, а типаж. Красота, которую общество презирает, и гордый взгляд той, кого все осуждают.
Последние годы Крамского были тяжёлыми. Болело сердце, врачи качали головами. Художник Григорий Мясоедов, его давний друг, вспоминал потом с горечью:
семья привыкла к роскоши, а детям требовалось всё больше. «Нужны деньги и деньги, нужно работать, нужно вспрыскивать морфий, нужно умирать…»
Двадцать четвёртого марта 1887 года Крамской писал в своей мастерской портрет доктора Карла Раухфуса. Работал несколько часов подряд, потом вдруг побледнел и рухнул на мольберт.
Раухфус, лейб-педиатр императорского двора, пытался помочь, но было поздно. Аневризма аорты.
Ему не исполнилось и пятидесяти. Кисть выпала из рук, и портрет остался недописанным.
А «Неизвестная» всё так же едет по Невскому. Смотрит сверху вниз, чуть насмешливо. Туристы фотографируются, искусствоведы строят теории, а она молчит, как молчал и её создатель.