ГЛАВА 15. НОЧНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ И УТРЕННИЕ ПЕРЕГОВОРЫ
Тишина ночной смены на станции «Селенит» была густой и безвоздушной, как сама Луна за стенами. В кресле у двери медпункта, под тусклым светом дежурного светильника, сидела Стрелка. Её тело, измотанное невероятными событиями прошедшего дня, наконец, сдалось. Голова медленно, неотвратимо склонилась на грудь, дыхание стало глубоким и ровным. Тяжёлый, беспробудный сон сморил её полностью, отключив бдительность и чувство долга.
Внутри медпункта, на медицинской койке под мягким, приглушённым светом ночной лампы, лежала Джуди Хоппс. Её сон был неглубоким, прерывистым, полным тревожных образов. Внезапно она проснулась не от кошмара, а от острого, мучительного, физически невыносимого позыва. Её тело, всё ещё слабое, не слушающееся команд, отчаянно требовало немедленного облегчения. Она попыталась приподняться на локтях, но мышцы не ответили. Она открыла рот, чтобы позвать, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный, отчаянный выдох. Паника, холодная и липкая, сдавила ей горло, затуманила сознание. Её взгляд метнулся по стерильной, безжалостно чистой комнате и упал на стену рядом с койкой. Там, в пределах досягаемости её дрожащей, беспомощной лапы, была большая, красная, очень заметная кнопка с белым крестом и чёткой надписью «Экстренный вызов». Собрав последние крупицы сил, Джуди вытянула тонкую, дрожащую руку и изо всех сил, отчаянно ударила ладонью по холодному, бездушному пластику.
Резкий, оглушительный, пронзительный, безжизненный вой электронной сирены разорвал ночную тишину станции. Звук был настолько громким, резким и неожиданным, что, казалось, заставил вибрировать самые металлические панели стен и потолка, нарушив вековой покой Луны.
Стрелка вздрогнула всем телом, как от сильного электрического разряда. Она вскочила с кресла так резко и неожиданно, что оно с оглушительным, ужасным грохотом опрокинулось на пол. Сердце заколотилось у неё где-то в горле, дико и беспорядочно, кровь прилила к вискам тяжёлой, горячей волной. Сознание, только что утопавшее в глубоком, беспробудном, тёмном сне, с трудом, с огромным усилием цеплялось за реальность, не понимая, что происходит.
— Тревога! — выдохнула она хрипло, почти беззвучно, и, не раздумывая, рванулась к гладкой, блестящей поверхности автоматической двери медпункта.
Дверь, реагируя на движение, мгновенно и абсолютно бесшумно разъехалась в стороны. Стрелка влетела внутрь, готовая к любому ЧП.
Ожидание катастрофы, разгерметизации, пожара, крови — всё это развеялось в одно мгновение, оставив после себя странную, неловкую пустоту. Внутри не было ни дыма, ни искр, ни признаков какого-либо физического разрушения. Под тусклым, приглушённым светом ночных ламп на функциональной, медицинской койке лежала Джуди Хоппс. Но картина, которая открылась глазам Стрелки, была неправильной, нарушающей все представления о порядке и достоинстве. Простыня под Джуди, в области её бёдер и ног, была тёмной, откровенно, неприлично, ужасно мокрой, образуя большое, бесформенное, отталкивающее пятно. Её полицейские штаны также были промокшими насквозь, ткань потемнела, обвисла и неприятно блестела в тусклом свете. В стоячем, стерильном, неподвижном воздухе медпункта витал резкий, едкий, непередаваемо стыдный и отчётливый запах свежей мочи. Джуди лежала, отвернувшись лицом к холодной, голой, белой стене, её плечи мелко, отчаянно, беспомощно вздрагивали, а уши были плотно прижаты к голове, словно она пыталась втянуть их в себя, исчезнуть, раствориться, сбежать от невыносимого унижения и стыда.
Стрелка застыла на пороге, будто вкопанная, не в силах сделать ни шага вперёд, ни шага назад. Вся её паника, весь испуг, весь выброшенный в кровь адреналин — всё это в одно мгновение превратилось в ледяной, тяжёлый, тошнотворный комок стыда и вины, который медленно подкатил из глубины желудка прямо к самому горлу и встал там неподвижным, давящим, невыносимым грузом.
— Я… — её собственный голос сорвался, стал тихим, сиплым, чужим, будто принадлежал не ей. — Я заснула. Я уснула на дежурстве. Прости. Это целиком и полностью моя вина.
Джуди медленно, с мучительным, видимым усилием повернула к ней голову. Её огромные, необычные фиолетовые глаза, обычно такие яркие, живые, полные решимости и огня, сейчас казались потухшими, наполненными до самых краёв глубоким, бездонным смущением, всепоглощающей усталостью и какой-то детской, беспомощной, щемящей растерянностью.
— Да ладно тебе… — прошептала она, и её голос был хриплым, непривычным к звукам, словно ржавый, давно не использовавшийся механизм. — Я и сама… не справилась. Не докричалась, не доползла. Теперь, видимо, придётся голой тут расхаживать, пока моя форма… не высохнет. Если вообще высохнет после этого.
В проёме автоматической двери, разбуженная тем же пронзительным, тревожным сигналом, возникла Белка. Она замерла на секунду в дверях, её острый, профессиональный, мгновенно анализирующий взгляд быстрым движением сканировал всю ситуацию: виновато-бледное, почти серое от ужаса лицо Стрелки, съёжившуюся, униженную, беспомощную Джуди, тяжёлый, специфический запах в неподвижном воздухе. Ни слова не говоря, не задавая лишних вопросов, она лишь коротко, очень деловито кивнула, давая понять, что полностью берёт управление ситуацией на себя, и уверенно прошла мимо застывшей, парализованной Стрелки прямо к шкафу со стерильным бельём и расходными материалами.
Стрелка, чувствуя себя в этот момент абсолютно лишней, бесполезной, ненужной тряпкой, заёрзала на месте, не зная, куда деть свои лапы, куда направить взгляд, что сделать, чтобы хоть как-то, хоть чем-то загладить свою чудовищную, непрофессиональную, непростительную вину.
— Может… может, тебе чего-нибудь нужно? — выдохнула она, обращаясь к Джуди, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то простое, понятное действие, чтобы хоть как-то искупить свой провал. — Воды? Или… может, поесть? Что-нибудь?
Джуди на секунду задумалась, её взгляд стал отсутствующим, будто она прислушивалась к сигналам своего измученного, травмированного, беременного тела.
— Морковного сока… — наконец выдавила она почти неслышно, и в её голосе прозвучала такая простая, такая по-детски чистая и понятная жажда, что у Стрелки снова болезненно, остро сжалось сердце. — Ужасно хочется морковного сока. Если… если можно.
— Сока! Сейчас же! — Стрелка, ухватившись за эту простую, ясную, выполнимую просьбу как за единственную спасительную соломинку в бушующем океане собственного позора и отчаяния, резко развернулась на месте и почти выбежала из медпункта. Автоматическая дверь бесшумно разъехалась перед ней.
Она помчалась по полутемным, беззвучным, пустынным коридорам станции к служебному кухонному блоку. Её босые лапы гулко и часто стучали по металлическому настилу пола. Веня, крыса-повар, уже был на ногах — тревожный, оглушительный сигнал разбудил и его. Увидев влетевшую в кухню Стрелку с перекошенным от волнения, стыда, невыспанности и общей растерянности лицом, он широко раскрыл свои чёрные, блестящие, выразительные глаза.
— Стрелка? Что случилось? Пожар? Утечка? — быстро, встревоженно спросил он.
— Сок! — выпалила она, опираясь о дверной косяк и отчаянно пытаясь отдышаться после бега. — Морковный сок! Для пациентки, срочно!
Выражение на мордочке Вени мгновенно сменилось с испуга на сосредоточенную, профессиональную, оперативную озабоченность.
— Сок, так сок! — Он ловко, будто опытный фокусник, одним движением открыл холодильник и достал оттуда небольшой асептический пакетик с яркой оранжевой этикеткой и приклеенной к боку пластиковой соломинкой. — Держи. Самый свежий, витаминный, стопроцентный, без всяких добавок.
Стрелка, не тратя ни секунды на лишние благодарности или объяснения, схватила прохладный, упругий пакет и помчалась обратно, в голове у неё стучало, как отбойный молоток: «Бедняга, лежит там вся мокрая, униженная, беспомощная, а я, дура бестолковая, непрофессиональная, спала, как сурок, на своём посту… Хоть соком теперь порадую, хоть что-то сделаю, хоть как-то исправлю…»
Она влетела обратно в медпункт. Белка уже почти закончила перестилать койку. Джуди, завёрнутая в чистую, хрустящую, пахнущую стерильностью простыню, сидела, прислонившись к стене, её промокшая, испорченная полицейская форма лежала в специальном герметичном био-пакете для грязного белья. Стрелка, запыхавшаяся, с выпученными от бега и волнения глазами, протянула ей пакет.
— Вот. Пей на здоровье.
На бледном, осунувшемся, уставшем лице Джуди промелькнула слабая, но самая искренняя, солнечная, добрая улыбка благодарности. Она взяла пакет дрожащими, тонкими, изящными лапами, с трудом, но настойчиво и аккуратно воткнула соломинку в специальное отверстие. Стрелка, наблюдая за этим, наконец позволила себе выдохнуть, снова почувствовав под ногами твёрдую почву. Напряжение, казалось, немного спало. Она выполнила просьбу. Она сделала что-то полезное. И в этот самый, решающий, критический миг её собственное тело, которое она полностью и бесповоротно игнорировала все эти долгие, напряжённые часы, находясь во власти стресса, вины, чужих забот и собственного позора, вдруг напомнило о себе. Сигнал был не просто настойчивым, не просто своевременным — он был резким, неумолимым, абсолютно ясным, физически ощутимым и не оставляющим абсолютно никакого выбора, никакой отсрочки. Это было не просто «надо бы сходить», это было немедленное, требовательное, неотложное физическое приказание, которое больше нельзя было игнорировать или откладывать даже на секунду.
Стрелка застыла. Её глаза округлились до предела, зрачки расширились от внезапного осознания. Она почувствовала, как где-то глубоко внутри, в самой глубине, на уровне рефлексов, что-то ослабевает, отпускает, теряет последний контроль. Тёплая, быстро нарастающая, неудержимая, стыдная волна хлынула по внутренней стороне её бёдер, мгновенно пропитывая густую шерсть и тонкую ткань штанов её тренировочного комбинезона. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах даже сглотнуть, чувствуя, как под её босыми, внезапно онемевшими, предательскими лапами по холодному, стерильному, безжалостно чистому полу растекается небольшая, но совершенно отчётливая, тёплая, позорная лужа.
В комнате воцарилась мёртвая, давящая, невыносимая, оглушительная тишина. Даже тихое, аккуратное бульканье сока, втягиваемого Джуди через соломинку, казалось в этой тишине громким, неприличным, нарушающим все правила звуком. Белка, поправлявшая последний угол одеяла, подняла глаза. Её взгляд, всегда острый и цепкий, скользнул по замершей, побелевшей, как мел, абсолютно беспомощной Стрелке, опустился к её ногам, к тёмному, медленно расплывающемуся пятну на светлом, кафельном, безупречно чистом полу. Челюсть Белки медленно, почти комично, от удивления и понимания, отвисла. Она не произнесла ни звука. Ни единого слова, ни вздоха, ни шёпота.
Джуди оторвалась от соломинки. Её необыкновенные, яркие фиолетовые глаза, теперь уже более осмысленные, более живые, перешли с лица Стрелки на лужу у её ног, потом медленно, с невыразимой, сложной гаммой чувств — глубокого стыда, внезапного понимания, всепоглощающей усталости и какой-то горькой, чёрной, жизненной иронии — снова поднялись на её лицо. На бледной, уставшей, детской, беззащитной мордочке крольчихи медленно, как первый, робкий луч после долгой, холодной, беспросветной ночи, расцвела странная, уставшая, печальная улыбка. Не злорадная. Не насмешливая. Не торжествующая. Горькая, бесконечно печальная, но с той самой, едва уловимой капелькой болезненного понимания и… странного, необъяснимого, почти облегчающего облегчения. Будто в этот самый миг она вдруг поняла, что не одинока в своём унизительном, животном, беспомощном, детском позоре. Что и те, кто кажутся сильными и непогрешимыми, тоже могут пасть так же низко.
— Н-ну… — тихо, хрипло, но уже почти с нормальной, живой интонацией выдохнула Джуди, и её голос прозвучал в гробовой тишине как выстрел, отозвавшись гулким эхом в ушах у всех присутствующих. — Карма, однако. Прямо в точку.
Стрелка не произнесла ни слова. Она не смогла. У неё не было ни голоса, ни сил, ни даже связной, осмысленной мысли. Она просто медленно, как лунатик, как заводная кукла с полностью разрядившимися батарейками, развернулась на месте и вышла из медпункта. Автоматическая дверь, чутко реагируя на её приближение, бесшумно разъехалась, пропуская её, а затем так же бесшумно, окончательно, бесповоротно закрылась за её спиной, наглухо отрезая её от места самого унизительного, самого непрофессионального, самого позорного провала в её всей жизни. Ей предстоял теперь долгий, бесконечный и невыносимо стыдливый путь в свою каюту, смена всей испорченной одежды, тщательное, до боли, многоразовое умывание, и всё это — с каменным, давящим, всепоглощающим, съедающим изнутри ощущением, что она самый никчёмный, самый непрофессиональный, самый безответственный космонавт за всю долгую историю покорения космоса.
***
Утро следующего дня началось не с долгих разборов, не с мучительных выяснений отношений, не с горьких упрёков или воспитательных бесед. Оно началось с молчаливой, деловой, почти механической, рутинной необходимости. Стрелка, подавленная, ссутулившаяся, избегающая любых взглядов, и Белка, собранная, с каменным, непроницаемым лицом, но с усталыми, понимающими глазами, совершили короткий, сугубо технический, необходимый выход на поверхность. Они взяли с собой несколько коротких, толстых, тупых металлических штырей от какого-то давно списанного научного оборудования и большую, тяжёлую, неудобную катушку красно-белой пластиковой ленты. Никаких надписей, предупреждений или значков на ленте не было, просто чередующиеся полосы — красная, белая, красная, белая. Они вернулись к тому самому, теперь уже знакомому месту у подножия невысокого, серого холма, где всего сутки назад нашли Джуди. Работали они быстро, почти не глядя друг на друга, почти не разговаривая, обмениваясь лишь краткими, необходимыми фразами. Штыри с силой, упорно вбили в рыхлый, податливый, серый реголит неглубоко, ленту натянули между ними кое-как, с большими, некрасивыми провисами. Получившееся «оцепление» выглядело жалко, бутафорски, совершенно ненадёжно, лента безвоздушными, ленивыми, беспомощными волнами колыхалась в лунной, абсолютной пустоте. Но это был важный ритуал. Это была необходимая метка. Место теперь было обозначено. Для будущего отчёта. Для возможного расследования. Чтобы знать и помнить.
— Хоть так, — глухо, больше для себя, чем для напарницы, произнесла Белка, окидывая свою работу беглым, критическим, недовольным взглядом. — Чтобы самим потом по своим же следам не ходить. Чтобы знать, где было.
Стрелка лишь молча, едва заметно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, ни звука. Её собственные, вчерашние следы рядом, оставленные в спешке и волнении, казались ей теперь клеймом, позорным знаком, несмываемой меткой, которую нельзя стереть или исправить.
Вернувшись на станцию и пройдя все утренние, обязательные процедуры — умывание, завтрак, который прошёл в гнетущем, давящем, неловком молчании — они начали готовиться к сеансу связи. Врач станции, кот Вачовский Патрик-Мэлвин, остался в медпункте с Джуди.
В общем зале для совещаний Белка установила связь с Байконуром. На большом экране появились капитаны полиции Иванов и Соколов. Они сидели в простом служебном помещении космодрома.
— Докладывайте, — без предисловий сказал Иванов.
— Объект идентифицирован как офицер Джуди Хоппс, полиция Зверополиса, — начала Белка. — В сознании, состояние тяжелое, но стабильное. Врач подтвердил беременность.
В этот момент Патрик-Мэлвин сообщил, что Джуди может выйти на связь.
Автоматическая дверь из коридора открылась. В проеме стояла Джуди Хоппс. Она была полностью обнажённая. Она стояла прямо, держась за косяк, ее фиолетовые глаза смотрели прямо в камеру. Рядом стоял кот-врач.
— Офицер Джуди Хоппс, — сказала она четко. — Первый кролик в патруле Зверополиса.
Иванов и Соколов не моргнули глазом.
— Офицер Хоппс, — кивнул Иванов. — Обстоятельства вашего появления расследуются.
Джуди смутилась, но не опустила глаз.
— Простите за внешний вид. Вчера я описалась на койке. Одежда пришла в негодность. Так что пока в своей шкуре. Как и коллеги здесь, когда не в форме. — Она кивнула на Белку и Стрелку.
Стрелка, чувствуя, как горит лицо, сделала вдох и посмотрела прямо в камеру.
— Это произошло по моей вине. Я заснула на дежурстве. Офицер Хоппс не могла позвать. Она описалась.
На лицах капитанов промелькнуло понимание.
— Зафиксировано, — сказал Соколов.
Тогда Джуди, глядя на Стрелку, с легкой улыбкой добавила:
— Да. А потом, когда она принесла мне сок, ее собственная карма настигла. Тоже описалась.
В зале стало тихо. Белка опустила голову. Стрелка покраснела еще сильнее.
На экране капитан Соколов сдавленно фыркнул. Он отвернулся, плечи его задрожали. Даже Иванов скосил глаза, и уголки его рта дернулись.
— Так… — прочистил горло Иванов. — Ситуация ясна. Место изолировано?
— Да, оцеплено лентой, — быстро ответила Белка.
— Хорошо. Обеспечивайте безопасность офицера Хоппс до нашего прибытия. Врач, продолжайте наблюдение.
— Так точно, — ответил Патрик-Мэлвин.
Связь прервалась. Экран погас.
Стрелка вздохнула и подняла глаза на Белку. Та смотрела на нее с усталым пониманием.
Вечером, когда на станции вновь наступило искусственное время отдыха, в каюте Белки и Стрелки было тихо. Джуди, всё ещё слабая и нуждающаяся в близости, не осталась одна в медпункте. Она пришла в их каюту и, без лишних слов, легла на койку к Белке, прижавшись к её тёплой, знакомой материнской стороне. Белка не оттолкнула её, лишь прикрыла одеялом. Стрелка, видя это, молча устроилась на своей койке. В этот раз они засыпали не в одиночестве, а вместе, и это придавало слабую, но ощутимую надежду на то, что даже самые неловкие и стыдные главы когда-нибудь заканчиваются, уступая место простому, тихому человеческому — или, в их случае, животному — теплу.