Запой — это не веселье. Это работа. Тяжелая, монотонная работа по уничтожению времени и памяти.
На пятый день после ухода Лены я достиг того состояния, когда день и ночь сливаются в серую кашу. Квартира заросла грязью, шторы задернуты. Я сидел на кухне. На липкой клеенке стояла запотевшая бутылка «беленькой», банка огурцов и граненый стакан.
Я налил себе. Выпил. Закусил.
Посидел, глядя в стену.
Потянулся к бутылке, чтобы налить вторую.
И рука замерла.
На столе, напротив меня, стоял **второй стакан**.
Я живу один. Дверь заперта на щеколду. Ключи только у меня.
Второй стакан был старым, мутным, с отбитым краем. У меня такой посуды отродясь не было.
И он был полон до краев.
Жидкость в нем не была прозрачной. Она была тягучей, желтоватой, как старое масло.
— Глюки, — прохрипел я. — Привет, белочка.
Я моргнул. Стакан не исчез.
Наоборот. С той стороны стола, из густой тени от холодильника, протянулась рука.
Серая, дрожащая рука в растянутом, грязном манжете свитера. Пальцы были длинными, с желтыми, загнутыми ногтями.
Рука взяла стакан.
— **Будем...** — прошелестел голос. Он звучал так, словно кто-то говорит на выдохе, прокуренными легкими.
Я вжался в спинку уголка.
Тень обрела плотность.
На табуретке напротив сидел Мужик.
Он был похож на всех алкашей района сразу. Опухшее лицо, серая щетина, водянистые, бесцветные глаза. Но он был... **нечетким**. Его контуры дрожали, как горячий воздух над асфальтом.
— Ты кто? — спросил я, чувствуя, как хмель выветривается, уступая место ледяному ужасу.
— **Я — Со-бутыльник,** — ухмыльнулся он, обнажив гнилые пеньки зубов. — **Ты звал. Ты пил тоску. А тоска — это я.**
Он опрокинул в себя содержимое стакана.
И я физически почувствовал, как у меня внутри что-то оборвалось.
Словно выпил не он, а из меня выкачали литр крови. Голова закружилась, сердце забилось с перебоями.
Он пил мою жизнь.
— **Хорошо пошла,** — крякнул он. — **Наливай еще, Паша. У тебя печень большая, надолго хватит.**
Я схватил бутылку, хотел разбить её об его голову.
Бутылка прошла сквозь него. Он был из дыма и смрада перегара.
— **Не бузи,** — он положил свою призрачную руку мне на запястье.
Ощущение было такое, будто меня коснулся кусок сырого мяса из морозилки. Рука отнялась.
— **Мы теперь связаны. Пока ты пьешь — я живу. Если бросишь — я высохну. Но я тебе бросить не дам.**
Он жил у меня неделю.
Я не мог не пить. Как только я трезвел, он начинал... **расти**. Он заполнял собой всю кухню. Он давил мне на грудь, он шептал мне в уши гадости про жену, про детей, про то, что я ничтожество.
— **Выпей, Паша. Выпей, и я отстану. Стану маленьким.**
И я пил. Я бегал в магазин, трясущимися руками покупал водку, лишь бы он заткнулся.
Он сидел напротив. Он пил вместе со мной.
Я видел, как он молодеет. Его кожа розовела, глаза наливались силой.
А я превращался в старика. Я видел в зеркале, как выпадают мои волосы, как кожа становится серой пергаментной бумагой.
Он забирал мою молодость через водку. Это был трансфер.
Вчера я решил: всё. Лучше сдохнуть.
Я вылил всю водку в раковину.
Гость взвыл.
— **Ты что творишь, сука?!** — он вскочил. Теперь он был огромным, под потолок. — **Я голоден!**
Он кинулся на меня.
Я схватил нож.
Не для него. Для себя. Я полоснул себя по руке, чтобы боль отрезвила.
Брызнула кровь.
Гость шарахнулся.
— **Живая... Горячая... Нельзя...** — зашипел он, растворяясь в углу.
Я вызвал скорую. Меня откачали. Сейчас я в наркологии.
Здесь решетки на окнах и санитары.
Но я не сплю.
Потому что в палате, в углу, где стоит графин с водой, я вижу серую тень.
Она стала маленькой, сморщенной, как эмбрион. Но она смотрит на меня.
И она ждет, когда я выйду.
Врачи говорят: «У вас сильная тяга».
Они не понимают. Это не тяга.
Это он тянет меня за поводок.