С деньгами было туго, поэтому видеоняню я взял с рук на «Авито». Старенькая модель, радиоканал, экран черно-белый, зернистый. Продавец, сонный парень, отдал ее почти даром, буркнув, что «ребенок вырос».
Поставили камеру у кроватки шестимесячного сына. Приемник («родительский блок») я взял на кухню. Сижу, работаю, одним глазом на экран поглядываю. Там сын спит, бортики кроватки, ночник светит. Всё спокойно.
В 02:00 ночи экран мигнул. Пошли помехи, белый шум.
Я постучал по корпусу — контакт, наверное, отходит.
Изображение прояснилось.
Но это была **не наша детская**.
На экране была комната с обшарпанными стенами. Обои висели лохмотьями. Вместо нашей белой кроватки в центре стояла старая, железная, с панцирной сеткой. И она была пуста.
Никакого ребенка.
В углу комнаты, спиной к камере, на стуле сидел человек.
Он сидел абсолютно неподвижно. Его плечи были опущены.
— Глюк? — прошептал я. — Чужую частоту поймал?
В многоквартирных домах такое бывает — радионяни работают на одной волне.
Я нажал кнопку голосовой связи (чтобы сказать соседям, чтобы канал сменили):
— Эй, прием! Вы мешаете!
Человек на экране дернулся.
Он медленно повернул голову.
Лица не было видно из-за помех, только черные провалы глаз.
Он встал. И подошел к камере вплотную.
На весь экран появился его глаз.
Он был... **нарисован**. Это была маска. Грубая, картонная маска.
Из динамика моей видеоняни раздался не голос, а скрежет:
— **Я слышу тебя... Ты близко...**
Я вырубил прибор. Сердце колотилось.
Побежал в детскую.
Сын спал. Все нормально. Наша комната, наши обои. Камера стояла на комоде, зеленый огонек горел ровно.
«Соседи-пранкеры», — решил я. Вынул батарейки из родительского блока и лег спать.
Утром я решил выбросить эту дрянь. Взял блок, чтобы выкинуть в мусоропровод.
Но перед выходом черт меня дернул вставить батарейки снова. Проверить.
Включил.
Экран загорелся.
Снова та же обшарпанная комната. Тот же стул.
Но теперь на стуле сидел... **я**.
Это был я, в моей домашней футболке. Я сидел спиной к камере, сгорбившись, и смотрел в стену.
Картинка была четкой. Я видел родинку у себя на шее.
Но я-то стоял в коридоре!
Фигура на экране (мой двойник?) медленно подняла руку и указала пальцем в угол той, «экранной» комнаты.
Камера (в том мире) послушно повернулась.
В углу, на полу, лежал наш родительский блок от видеоняни.
Он был разбит.
И из него вытекала темная лужа.
Я выронил прибор.
В этот момент из детской раздался плач сына.
Я влетел в комнату.
Жена уже качала ребенка.
— Все хорошо, — сказала она, не оборачиваясь. — Спи.
Я выдохнул. Подошел, чтобы обнять их.
— Маш, ты не представляешь, что эта штука показала...
Она повернулась.
Это была Маша.
Но на ее лице была надета **картонная маска** с нарисованными глазами. Та самая, что я видел ночью.
— **Мы знаем,** — сказал голос из-под картона. Голос был плоским, как из динамика. — **Мы уже посмотрели.**
Я попятился. Споткнулся о порог.
Моргнул.
Маша стояла с нормальным лицом. Испуганная, сонная.
— Ты чего, Сереж? Какой картон? Тебе приснилось?
Сын спал у неё на руках.
Всё было нормально.
Я выбросил видеоняню. Разбил молотком и сжег.
Но теперь я боюсь смотреть в экраны. В телевизор, в телефон, в зеркало заднего вида.
Потому что иногда, на долю секунды, помехи возвращаются.
И я вижу ту комнату.
И я вижу, что **я** всё еще сижу там на стуле.
И тот, кто сидит там — это настоящий я. А тот, кто здесь, ходит на работу и целует жену... кто я такой? Я просто трансляция. И сигнал становится всё слабее.