1833 год...
Брюллов заканчивает «Последний день Помпеи», становится знаменит за одну ночь. Европа рукоплещет, Россия ликует, Пушкин пишет стихи.
В соседней мастерской Рима сидит другой русский художник и смотрит на чужой триумф. Александр Иванов только начинает своё главное полотно. Он будет писать его ещё двадцать четыре года, а когда закончит, стихов никто не напишет, дадут только насмешливое прозвище:
«Затмение Христа народом».
«Сюжет, которого ещё не было в свете»
В 1831 году молодой стипендиат Общества поощрения художников прибыл в Рим. По плану он должен был копировать фрески Микеланджело в Сикстинской капелле и оттачивать мастерство на античных набросках. Однако чтение Евангелия от Иоанна изменило всё.
Художник замер на сцене крещения: Предтеча, стоя в водах Иордана, внезапно замечает приближение Мессии и указывает на него толпе.
«Се Агнец Божий, вземляй грехи мира!» - звучат его слова.
«Сей-то последний момент выбираю я предметом картины моей», - писал Иванов в Общество поощрения художников в 1833 году.
Академия отнеслась к затее прохладно. Религиозные сюжеты считались слишком сложными для молодых живописцев, да и вообще неудобными.
Иванов решил действовать хитростью.
Сначала он написал камерную вещь на родственную тему: «Явление Христа Марии Магдалине». Композиция была простой, двухфигурной, лишенной массовки и сложного пейзажа. Отправленное в Петербург в мае1836 года, полотно произвело настоящий фурор, и уже к сентябрю следующего года живописец получил звание академика.
«Кто бы мог подумать, чтобы моя картина „Иисус с Магдалиною“ производила такой гром?» - искренне удивлялся он в переписке с отцом.
Новый статус дал ему свободу. Не дожидаясь официального одобрения, которое считал пустой тратой времени, Иванов приступил к мечте. Осенью 1837 года он перебрался в просторную студию на улице "Vicolo del Vantaggio", дом 7, где развернул грандиозный холст. Восемь аршин в высоту, десять с половиной в ширину.
По нынешним меркам это примерно 5,5 на 7,5 метров - масштаб, невиданный ранее для русской школы.
Римский затворник
Читатель, надеюсь, простит мне небольшое отступление в быт художника, просто без него не понять, почему картина писалась двадцать лет.
Иванов вставал в пять утра и сразу брался за работу. В полдень делал перерыв на два часа, потом снова работал до позднего вечера. Жил бедно, одевался скромно, общества избегал. Мастерскую держал закрытой для посторонних. Другие русские пенсионеры в Риме веселились, ходили по салонам, заводили знакомства, а Иванов сидел в своей мастерской, как монах в келье.
«Иванов не только не ищет профессорского жеста и житейских выгод, но даже просто ничего не ищет, потому что уже давно умер для всего остального мира, кроме своей работы», - писал о нём Николай Гоголь.
С Гоголем они познакомились около 1838 года. Писатель тогда жил в Риме, работал над «Мёртвыми душами». Гоголь стал для Иванова единственным близким человеком и, пожалуй, единственным голосом, который рассказывал о нём в России.
Благодаря гоголевским письмам на родине вообще узнали, что где-то в Риме русский художник пишет невиданное полотно.
Гоголь и позировал для картины. Его черты можно узнать в фигуре человека в красном одеянии, того, что ближе всех к Христу. Впрочем, на этюдах сходство заметнее, чем на готовом полотне.
В декабре 1838 года мастерскую посетил цесаревич Александр вместе с поэтом Жуковским. Картина была ещё далека от завершения, но цесаревич остался доволен и назначил художнику пенсию в три тысячи рублей в год на три года.
Жуковский, впрочем, недоумевал:
- Куда он пишет такую картину? Её ведь и повесить некуда будет.
В 1845 году заглянул и сам Николай I. Осмотрел холст, кивнул:
- Хорошо начал.
«Началу» к тому времени было уже восемь лет.
Шестьсот этюдов для одного мгновения
Почему так долго?
Иванов хотел, чтобы каждая фигура на картине была живой. Не условным «иудеем», не академическим «старцем», а конкретным человеком с конкретным лицом и характером. Для этого требовались натурщики, и не один-два, а десятки.
По пятницам и субботам художник ходил в римскую синагогу. Он там не молился, разумеется, он смотрел на лица прихожан, делал заметки, запоминал выражения. В храмах, считал он, на лицах проявляется особая глубина чувств.
Для пейзажей объездил окрестности Рима: Альбано и Аричча, озеро Альбано и Неаполитанский залив. Писал оливы и камни, воду и небо. Каждое дерево на картине росло где-то в Италии, и художник рисовал его с натуры.
«Сочинение мое весьма трудное, по причине непылких разительных страстей человека, кои с удобностью оживляют действие и объясняют предмет; здесь всё должно быть тихо и выразительно», - объяснял Иванов.
Говоря простым языком, на картине отсутствует внешний экшен: никто не сражается, города не горят. Люди замерли в ожидании. Вся суть в психологии, поэтому даже одна фальшивая эмоция могла разрушить замысел.
К 1846 году, когда в Рим приехал брат художника Сергей, огромная работа технически считалась «почти завершенной». Оставались детали. Но детали растянулись ещё на десять лет.
Всего Иванов создал около шестисот этюдов и эскизов. Отдельные головы и руки, фигуры и пейзажи. Многие из них сегодня ценятся не меньше главного полотна.
Кризис веры
Александр Герцен считал, что религия «связывает мысль, покоряет её». Мысли эти не сразу проросли в душе Иванова, но постепенно дали всходы. Потом художник прочитал книгу немецкого теолога Давида Штрауса «Жизнь Иисуса».
Штраус доказывал, что евангельские чудеса выдуманы, а Христос был обычным человеком, не Богом. Для художника, двадцать лет писавшего явление Мессии, это было тяжёлым ударом.
Начиная с 1845 года, удача отвернулась от мастера. Крупный заказ на роспись храма Христа Спасителя ушел к Карлу Брюллову, затем, в 1852 году, умер Гоголь, единственная родственная душа и главный собеседник Иванова.
В своем прощальном письме писатель с горечью заметил, что мирская суета ничтожна по сравнению с тем, что происходит в келье творца.
Здоровье художника ухудшалось, глаза слабели, денег не хватало, а картина не двигалась.
«Мир души расстроился, сыщите мне выход, укажите идеалы?..» - писал Иванов Герцену в 1857 году.
Между тем, читатель, он продолжал работать. Отложив гигантское полотно, он ушел в «Библейские эскизы» - цикл из двухсот акварелей, где планировал соединить заветы Писания с античной мудростью в некоем «храме человечества». Замысел остался незавершённым.
Возвращение и «Затмение»
В 1857 году, после визита в мастерскую императрицы Александры Фёдоровны, Иванов на десять дней открыл двери для публики. Желающих оказалось столько, что пришлось продлить показ. Весь Рим хлынул смотреть на полотно, о котором ходили слухи двадцать лет.
В мае 1858 года Иванов решился везти картину на родину.
Перевозка была целым приключением. Огромный вал с холстом не влезал ни в багажный вагон, ни в трюм парохода. Пришлось оплатить открытую платформу на поезде до немецкого Киля, а оттуда на пароходе до Петербурга, со специальными укреплениями на палубе. Меценаты помогли с деньгами.
Премьера состоялась в Зимнем дворце, а затем переместилась в Академию художеств, собрав около тридцати тысяч зрителей.
Реакция публики разделилась:
Молодежь восхищалась, а критики остались холодны. Одни утверждали, что подготовительные эскизы живее оригинала, другие язвили по поводу «мелкой фигуры» Христа.
Философ Василий Розанов позже назовет её "Затмением Христа народом“
Усугубляли положение слухи о том, что император заплатит за труд втрое меньше ожидаемого, то есть не тридцать, а лишь восемь или десять тысяч.
Измученный десятилетиями труда и чиновничьим равнодушием, Иванов слег после неудачной поездки в Петергоф, где его снова не соизволили принять.
3 июля 1858 года холера оборвала жизнь 51-летнего мастера.
Вестник из дворца опоздал всего на несколько часов:
Александр II всё же приобрел картину за 15 тысяч рублей и пожаловал художнику орден Святого Владимира. Узнать об этом Иванову было уже не суждено.
Третьяковская галерея построила для картины отдельный зал. Этюды Иванова находятся там же (более 700 листов и 40 альбомов).
Экскурсоводы неизменно сравнивают двух художников Иванова и Брюллова,
Только стихов про Иванова так никто и не написал.